например Бональд, а во-вторых, потому, что Россия в первую очередь интересовала Чаадаева.
По мнению Чаадаева, «мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку»[758]. Между тем «опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара»[759].
Местр же, напротив, считает, что Россия, «расположенная между Европой и Азией, совмещает в себе черты обеих». При этом он поясняет:
Присущий ей азиатский элемент, который бросается в глаза всякому, отнюдь не должен ее принижать. Пожалуй, в нем можно было бы даже усмотреть известное преимущество (II, 425).
В чем здесь преимущество, становится понятным из дальнейшего изложения. Главная проблема России – это православие, которое ставит ее в один ряд с протестантскими народами. Религия вкупе с азиатчиной делает положение России неблагоприятным:
Злосчастная схизма греков и нашествие татар не позволили русским принять участие в великом движении европейской цивилизации, законным источником коего был Рим. Правда, Кирилл и Мефодий, апостолы славян, получили полномочия от Святого престола и даже являлись в Рим с отчетом о своей миссии (II, 425–426).
Если бы Россия пошла путем, намеченным Кириллом и Мефодием, и «успела почувствовать на себе по-настоящему руку Верховных Понтификов» (II, 426), то ее азиатское положение позволило бы продвинуть христианство на Восток. Однако «связь эта, едва установившись, была роковым образом разорвана недоброй памяти Фотием, и человечество в целом вправе бросить ему не меньше упреков, чем религия, по отношению к которой вина Фотия воистину громадна» (II, 426).
По вине Фотия Россия бросилась «в объятья жалких византийских греков, этих мерзких софистов, этих спесивых ничтожеств, чью историю в силах читать лишь тот, кто научился превозмогать сильнейшие приступы отвращения!» (II, 26).
То же самое мы видим и у Чаадаева:
По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов. Только что перед тем эту семью похитил у вселенского братства один честолюбивый ум; и мы восприняли идею в столь искаженном людской страстью виде[760].
Следствием этого стали «дикое варварство», «грубое суеверие», «неподвижная дикость» и т. д. Ответственность за все это автор возлагает на православную церковь, которая имеет в России «обратное действие религии». Христианство в Европе, по мнению Чаадаева, как, впрочем, и Местра, покончило с крепостным правом: «Римские первосвященники первые способствовали уничтожению рабства в области, подчиненной их духовному влиянию».
В России, наоборот, «народ попал в рабство лишь после того, как он стал христианским, а именно в царствование Годунова и Шуйских»[761].
Суть подлинного христианства Чаадаев видит в его историчности:
Ничего не понимают в христианстве те, которые не замечают его чисто исторической стороны, составляющей столь существенную часть вероучения, что в ней до некоторой степени заключается вся философия христианства, так как именно здесь обнаруживается, что оно сделало для людей и что ему предстоит сделать для них в будущем[762].
Русские лишь формально являются христианами, подобно абиссинцам, и «если бы орды варваров, потрясших мир, не прошли прежде нашествия на Запад по нашей стране, мы едва были бы главой для всемирной истории»[763].
Фактически Россия находится на обочине исторического процесса:
Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру[764].
Между тем ни Местр, ни Бональд не отказывают России в ее исторической миссии. И хотя они отмечают деспотизм ее управления, культурную отсталость и ложность религиозного пути, они находят ей место среди других народов. Более того, Местр считает, что «Россия с каждым днем становится все более европейской» (II, 469).
Бональд, рассуждая о проблеме избыточности населения различных стран, пишет, как они ее решают:
Сохранение обществ требует, чтобы они имели все средства для поглощения избыточного населения, которое неизбежно становится опасным для их собственного спокойствия и спокойствия вообще. Англия, Испания, Португалия, Голландия имеют свои колонии; Германия, Швейцария, Италия – нечувствительную эмиграцию и отхожий промысел их жителей. На Севере распространен военный целибат, на юге – религиозный; Россия имеет свои пустыни и свои армии, Турция – чуму и войну, Китай – частый голод и публичные выставки, Япония – принудительные аборты[765].
Из этого отрывка может показаться, что автор относит Россию к восточным странам, точнее, располагает ее в списке после европейских и перед азиатскими. Но в другом месте Бональд пишет о России как об одной из европейских стран, каждая из которых имеет свои особенности:
Ошибочно полагают, что на Севере присутствует дух независимости и свободы; напротив, там господствует повиновение и раболепство, проявляющиеся не только через политические институты, но и через сам язык. Несомненно, в Испании или во Франции больше духа независимости, чем в Германии или в России. Можно даже сказать, что католические народы Севера, такие как поляки или венгры, проявили в целом больше вкуса к независимости, чем другие народы[766].
И хотя в первом «Философическом письме» Чаадаев, как видно, не скупится на резкие характеристики России, его позиция в целом гораздо менее однозначна. Отдельная (вне всего цикла) публикация первого письма в «Телескопе» в 1836 году дала значительно искаженную картину взглядов Чаадаева на Россию. Д. И. Шаховской верно отметил, что М. О. Гершензон в своей книге о Чаадаеве преувеличивал степень его пессимизма:
Дело в том, что Чаадаев, говоря «Nous ne vivons que dans la présent le plus étroit sans passé et sans avenir au milieu d’un calme plat» <…> в переводе «Телескопа» <…> «Мы живем в каком-то равнодушии ко всему, в самом тесном горизонте без прошедшего и будущего», конечно, не думает отрицать будущность России, а только отсутствие самосознания, т. е. отсутствие общества. Это вот и есть основная мысль Чаадаева – в Европе кроме правительства и народа есть общество, у нас его нет. Это основной вывод из всех наблюдений Ч<аадаева>, и он имеет за себя всю силу правды и доселе. Кое в чем дело изменилось: у нас уже назрели элементы общества, но общества все еще нет. Ч<аадаев> ясно указал, что он считает это отсутствие у нас самосознания явлением временным, хотя и затяжным вследствие затянувшегося у нас детства. Мы пока дети <…>. Но и мы войдем в круг христианских народов с сознанием своего места в истории и литературе[767].
Действительно, отдельные резкие выпады
