Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Она, значит, возражала?

– И как еще! И вообще, насколько я сейчас понимаю, она была в курсе всех дел. Но почему-то отмалчивалась, предпочитая говорить намеками, недомолвками…

– Была, говоришь, в курсе? – переспросил задумчиво Левка. – Что ж, пожалуй. Я сейчас припоминаю… С ней во время оккупации в Одессе одна история случилась… В общем, дело было так. У нее на малине был убит какой-то немец. Убит или отравлен – не важно, короче – сыграл в ящик. Полиция устроила там облаву и, конечно, замела Марго. Все думали, что она уже не вернется. Однако она через полгода вернулась – и снова как ни в чем не бывало начала крутить свои дела. И вот тогда-то впервые появился Копченый.

– Ты его встречал? – поинтересовался я. – Видел когда-нибудь?

– Один раз, случайно, но слышал немало. В общем, он был связан с немцами, это ясно.

– А теперь…

– Теперь он в контакте с этими, – Левка усмехнулся, – с твоими террористами. А может, и еще с кем-нибудь… Разве их, таких, поймешь?

– Послушай, но ведь ты о «таких» как раз и мечтаешь, – заметил я. – Почему ж ты Копченого тогда выпустил из рук?

– Нет, милый, – осклабился Левка, – я не о таких. Мне какой шпион нужен? Мне шпион нужен тихий, кроткий, запуганный. А этот турок… или – казак? В общем, этот тип…

– Ну, ясно, – сказал я, – он твоему идеалу не соответствует.

– Никак не соответствует!

– Да и вряд ли ты когда-нибудь этот идеал найдешь.

– Ох, не говори. – Левка скорбно потупился, сжал рот в куриную гузку. – Я и сам иногда так думаю, но ведь жить без мечты нельзя. Надо же иметь хоть какие-нибудь идеалы!

Итак, я попал из огня да в полымя! Спасаясь от блатных передряг, приобщился к другим – политическим. Ища тишины и покоя, угодил в бандеровское подполье, в организацию террористов, причем в самый центр их, в самое гнездо.

И все осложнялось еще тем, что они считали меня «своим»!

Они считали меня своим и в качестве такового вполне могли использовать меня в конкретных делах, в текущей работе.

А работа у них была специфической! Чуть ли не каждый день доходили до меня слухи о деяниях бандеровцев – о расстрелянных активистах, спаленных хатах, пущенных под откос поездах… Вот к этим самым диверсиям они могли теперь привлечь и меня. И вероятно, поэтому медлили со мною, не спешили перебрасывать через границу.

Но даже и в этом случае, если бы меня наконец перебросили, даже и тогда я оставался бы в их руках… Париж был далек, и путь к нему – неясен. Скорее всего, я шел бы нелегально, «по цепочке», и бог знает, где и когда бы эта «цепочка» пресеклась!

Люди эти приняли меня и ввели в свою организацию на основании письма Копченого. Но что он написал обо мне? Что именно? Как отрекомендовал? Какие дал им советы и инструкции? Все это было для меня полнейшей тайной.

Я жил здесь уже вторую неделю – томился ожиданием и не знал, как поступить, что делать. Ждать еще? Но сколько и до каких пор? А может, плюнуть на все, бежать отсюда и снова вернуться к блатным?

Я подумал так и сейчас же сообразил, что бандеровцы теперь не выпустят меня живым, не дадут уйти безнаказанно. Любая моя попытка к отступлению будет расценена как предательство…

Да и куда я мог бы уйти от них здесь, во Львове? Вся эта местность – вся, по существу, Западная Украина – находилась под контролем воинствующих националистов. Они имели своих людей всюду. И даже среди уголовников. С ними, как выяснилось, были связаны Копченый и Марго. Да только ли они одни?!

Я как бы оказался в кольце… Надо было вырваться из него, искать хоть какой-нибудь выход! И, поразмыслив, я направился к Хозяину.

До этого я уже не раз беседовал с ним. И всегда выслушивал одно и то же: «Надо ждать». «Всему свое время». «Торопливость уместна только при ловле блох». Все это были пустые, ничего не значащие фразы. И вот теперь я решил наконец поговорить с ним начистоту: открыться ему, объяснить подробно, кто я и откуда и чего я хочу.

Уже подойдя к его двери (он жил надо мною на втором этаже), занеся руку для того, чтобы постучать, я вдруг замер, охваченный внезапным подозрением… А что, если все обстоит гораздо проще, чем я думаю? Проще – и страшней? Никакой я для них не «свой», они все обо мне знают – на основании того же письма! И придерживают меня здесь исходя из каких-то особых соображений. Для чего-то, вероятно, я им надобен. Но для чего? Для чего?

Хозяйская комната была полна людьми; слоился дым, глухо дробились голоса. В тот самый момент, когда я вошел, Хозяин говорил о чем-то: я уловил отрывок фразы: «…В данных обстоятельствах это наш единственный вариант!» Затем он увидел меня и, прервав монолог, шагнул ко мне, уже издали протягивая руку для пожатия.

– Здравствуйте, здравствуйте, – проговорил он быстро, – вижу, догадываюсь, о чем вы хотите спросить.

– Ну, а если так, – сказал я, – может быть, вы мне сразу же и ответите?

– А вот это уже труднее, – наморщился он, – вообще должен сказать, голубчик, что вам не повезло: здесь сейчас начались такие сложности…

– Какие же? – полюбопытствовал я.

– Всякие. – Хозяин задумчиво тронул усы. – Политические и организационные. Давайте-ка так сделаем. – Он посмотрел на меня из-под опущенных клочковатых бровей. – Вечерком я к вам зайду, и мы все обсудим. Сейчас я, как видите, занят. Вы уж извините. Дела!

– Ничего, ничего, пожалуйста, – ответил я, отступая к дверям. – Так, значит, вечерком?

– Да, – сказал он, – ждите.

Он пришел ко мне поздно ночью, я уже лежал, засыпая. Уселся со вздохом на постели – в ногах – и так помалкивал небольшое время. Видно было, что он сильно устал и издерган: лицо его осунулось, потемнело, под глазами крупно обозначились отечные мешки.

Я привстал и потянулся за папиросами. Мы закурили. Цедя сквозь усы синеватый дымок, Хозяин сказал погодя:

– Я вас раньше не посвящал в наши сложности. Может быть – напрасно… Словом, дела обстоят скверно! МГБ взялось за нас всерьез. Вы понимаете, что это значит?

– Догадываюсь, – усмехнулся я.

– Этого, собственно говоря, давно уже следовало бы ожидать. – Он говорил осевшим, каким-то сдавленным голосом. – В пограничные районы стянуты войска, повсюду идут облавы, многие явки разгромлены…

– Значит, что же, – забеспокоился я, – значит, мое дело тухлое? Не выгорает? Так, что ли?