разу не совершили никаких противоправных действий, не говоря уже об умышленном повреждении имущества или даже телесных повреждениях. И он должен был это знать наверняка, ведь он сам там был!
Это еще больше накалило обстановку. Тем более что в заключение Фуко подробно объяснил, что, учитывая его опыт, следует обратить внимание на возведение баррикад из десятков телевизоров.
Даже если бы полиция настаивала на своей версии, он бы настаивал на своих, альтернативных фактах. Просто бывали моменты в истории, когда нужно было сначала возложить корону истины на свою голову. Опыт подсказывал, что соответствующие «факты» вскоре появлялись.
Что угодно, только не капитуляция перед господствующими рассуждениями о разуме и монополии государства на насилие, которое их подкрепляет! Что угодно, только не нерешительная программа реформ, основанная на банальных фундаментальных ценностях этой незрелой зрелости!
С. С.
Vi ses![582] Проведя добрых двенадцать месяцев в стране, по-видимому, последней надежды на освобождение сознания, Сьюзен Сонтаг приходит к столь же радикальному выводу. Хотя Швеция и ее культурная поддержка с точки зрения независимого кинорежиссера заслуживают похвалы, в июле 1969 года в семнадцатистраничном «Письме из Швеции»[583] она сообщает читателям журнала Ramparts Magazine, насколько глубоко разочаровывающим, даже бесчеловечным оказался ее проект социальных реформ. На первый взгляд, в этом «пресловутом раю социал-демократии» многое удалось и заслуживает похвалы.
Я не могу выразить словами, как приятно и освобождающе находиться в городе, где женщина может гулять без сопровождения в любое время дня и ночи, на нее никто не смотрит и даже мужчины не преследуют ее [584].
В целом, однако, Швецию следует рассматривать как полный и особенно вопиющий провал в плане изменения сознания. Молчаливый, как вьетнамец, «швед», но не разделяющий его самодовольства в своем протестантском самоуничижении; позитивно конформистский, как кубинец, но без присущего ему задора и избытка общительности. В конечном счете даже культура наготы, освобожденная от притворства, и свободно разрешенная порнография служат лишь увековечиванию глубочайших телесных зажимов.
Швеция пережила большую реформу, но не радикальные изменения. <…> Какими бы гуманными и изобретательными ни были эти реформы, они не затрагивают сущность шведского народа. Они не избавили шведов от вековой хронической депрессии, не высвободили новую энергию, не создали новое человечество. Чтобы этого добиться, Швеции нужна революция [585].
Последнее журнальное приветствие Сонтаг из принимающей страны на американскую домашнюю базу:
iHasta la victoria siempre! Love, Susan![586] [587]
Т. А.
Отправление. Выражать уверенность в победе с помощью формул никогда не было в стиле Адорно. Последнюю попытку возобновить лекции в начале июня пришлось прервать. Несмотря на то что в начале года он сделал прививку, в марте его настиг гонконгский грипп, распространявшийся по всему миру. Вызванное этим ослабление здоровья было уже невозможно отрицать. В качестве последнего испытания в конце семестра он был вызван в суд в качестве свидетеля по делу Краля. Когда Краль подвергается своеобразному перекрестному допросу, свидетель Адорно признает, что на протяжении многих лет институт неоднократно предоставлялся Кралю и его сторонникам для проведения дебатов, за что его осыпают насмешками присутствующие студенты. «Опираясь на руку студентки, он покидает зал суда» [588]. Это было 18 июля 1969 года. Через два дня Адорно отправляется в высокогорные Альпы Швейцарии. Его врач строго запрещает ему любые физические нагрузки во время этого пребывания. Двадцать шестого июля Адорно предупреждает Герберта Маркузе, который также проводит лето в Швейцарии, чтобы тот был готов к встрече в Церматте с «сильно помятым Тедди» [589].
М. Ф.
Название и работы. Прямо как генерал де Голль, который в апреле 1969 года объявил о своей отставке с поста президента, Фуко, будучи руководителем Венсена, к лету окончательно устал от того, что его «постоянно окружают полусумасшедшие» [590]. Он проводит меньше времени на территории кампуса и ищет альтернативы. В Collège de France, самом престижном научно-исследовательском учреждении страны, после неожиданной смерти наставника Фуко Жана Ипполита в октябре 1968 года освобождается кафедра. Осенью 1969 года сорокатрехлетний Фуко официально рассматривается в качестве преемника и получает предложение подать заявку на должность профессора кафедры «История систем мысли», которая, судя по всему, была создана специально для него. В отличие от традиционной истории идей или духа, здесь предполагается попытка «устранить субъект» из исторических исследований и писать историю «без обращения к человеческой природе» [591].
Во втором туре выборов 30 ноября сорокатрехлетний Мишель Фуко получает 25 голосов – минимальное количество, необходимое для назначения. В своей вступительной лекции под названием «Порядок дискурса» он в общих чертах обрисовал «весьма предварительную область» своей предполагаемой исследовательской работы. Она основана на гипотезе,
…что в любом обществе производство дискурса одновременно контролируется, подвергается селекции, организуется и перераспределяется с помощью некоторого числа процедур, функция которых – нейтрализовать его властные полномочия и связанные с ним опасности, обуздать непредсказуемость его события, избежать его такой полновесной, такой угрожающей материальности [592].
П. Ф.
Без него. Не говоря уже о сопутствующей этому ликвидации субъекта: даже Пол Фейерабенд не смог бы сформулировать свое ви́дение будущего более ясно. Вместо новой работы он ищет новый дом, потому что в настоящее время «книги <…> постепенно вываливаются из окон» [593]. Джон Сёрл хочет продать свой дом. Дело сложное. Фейерабенд всё же решает посмотреть его, но уже в дверях жена Сёрла обзывает его порождением «дьявола» [594]. В любом случае он скорее думал о горах, «потому что там гораздо чище воздух, запах бензина постепенно начинает действовать мне на нервы, а сенат Калифорнии только что утвердил закон, согласно которому после 1975 года на калифорнийских дорогах не будет больше бензиновых автомобилей», – он пишет об этом 5 августа 1969 года Альберту в Маннхайм. А также о том, что он получил запрос от студенческого союза во Франкфурте с вопросом, «не хочу ли я занять должность профессора философии в Университете Гёте», поскольку «я единственный подходящий философ для такой должности» [595]. Что на это сказал Хабермас? Может быть, он даже за этим стоял, чтобы инициировать необходимые изменения?
Но сначала Фейерабенд должен был приступить к работе в Йеле и получить там королевское жалование. Уже на вводной лекции между ним и местными левыми разгорелась дискуссия.
И я должен сказать, что они все не большого ума. Всё чаще и чаще я ощущаю, что сижу между двух стульев, между старомодным рационализмом и «революцией», ни один из них мне не подходит, потому что моралисты есть с обеих
