к саду бывшей церкви, где обосновался
клуб Друзей народа, и, когда вечернее заседание бывало бурным, крики, аплодисменты и брань собиравшихся там негодяев долетали до меня.
Известия, которые я получала от моего мужа, рисовали мне его положение в Тессоне как очень небезопасное. В любой момент Грегуару угрожало размещение в замке войск, военного госпиталя или иного подобного учреждения, что заставило бы моего мужа снова спасаться бегством. О том, чтобы вызвать его ко мне в Бордо, нельзя было и думать из-за той девицы, которая ухаживала за моим ребенком. Дюпуи вновь передал мне из своего убежища, чтобы я ее остерегалась. Однако же я не смела прогнать ее, опасаясь худшего.
Одно последнее обстоятельство показало мне, что я не так неизвестна в Бордо, как надеялась. Мой поверенный в делах написал мне из Парижа, что недавно введен в действие закон об удостоверениях жительства за подписью девяти свидетелей, которые надо было возобновлять каждые три месяца под страхом конфискации собственности, принадлежащей вам в коммунах, где вы не проживали. У меня был дом в Париже, занимаемый шведским посольством, и государственные ренты, которые уже были урезаны на треть. Мне, таким образом, надо было сходить за этим удостоверением. Бони взял на себя труд собрать девять свидетелей, из которых ни один в жизни меня не видел, но они поверили ему на слово. Все вместе мы утром пошли в муниципалитет; в залу, где находилось около дюжины служащих, все в красных колпаках, я зашла с величайшим отвращением. Я села у огня, пока Бони занимался составлением акта и проставлением подписей свидетелей. Он попросил, чтобы меня не заставляли ждать, потому что я кормящая, и человеколюбие этих кровопийц было тронуто этим обстоятельством. Один из них даже бросился к моим ногам и, силой сняв с меня деревянные сабо, насыпал туда теплой золы, что было любезностью, принятой в Бордо среди простонародья. Потом, подойдя к шкафу, он вытащил оттуда хорошенькую белую булочку и вручил мне, назвав меня милой кормилицей. Взгляд, брошенный Бони, дал мне понять, что я не должна отказываться. Я взяла булочку со стыдом, потому что увидела по другую сторону от печи бедную старую даму, закутанную в светлоголубую атласную накидку с оторочкой из лебяжьего пуха; она ждала, может быть, уже два часа, не завтракав, и наверняка проклинала молодую гризетку с ее кокетливым полушелковым платком, завязанным возле уха, красной кофточкой, короткой юбкой и сабо. Наконец настал момент подписывать мне, и муниципальный служащий с удивившим меня почтением уступил мне свой стул, чтобы я села писать. Затем, к моему большому огорчению, удостоверение было прочитано вслух с начала до конца, и, когда прозвучало имя Диллон, один из этих мерзавцев прервал читающего со словами: «А! Так гражданка, видимо, сестра или племянница всех этих эмигрантов с той же фамилией, которые числятся у нас в списке?» Я собиралась уже ответить, что нет, когда начальник бюро резко произнес: «Ты сам не знаешь, что говоришь. Она им даже не родственница». Я посмотрела на него с удивлением, а он, передавая перо для подписи, сказал мне тихо: «Вы племянница архиепископа Нарбоннского. Я сам из Соре-за»{126}. Я поблагодарила его легким наклоном головы, но подумала, уходя, что мне надо уезжать из Бордо, раз меня там так хорошо знают.
II
Я была доведена до крайности. Я видела, что Бони беспокоится о моей участи. Несколько способов бежать были признаны невозможными. Каждый день казнили людей, которые полагали себя в безопасности. Несчастные молодые люди из Ассоциации все до последнего были арестованы или выданы один за другим, а затем казнены без суда сразу же после установления личности, поскольку все они скопом были поставлены вне закона. Я проводила ночи без сна, думая при каждом шуме, что это пришли меня арестовать. Из дома выходить я больше почти не решалась. У меня пропадало молоко, и я боялась заболеть в момент, когда мне как никогда нужно было здоровье, чтобы суметь действовать, если это окажется необходимо. И наконец, однажды утром, придя к господину де Брукану, остававшемуся по-прежнему под домашним арестом, я стояла в задумчивости, опершись на стол, как вдруг взгляд мой упал машинально на развернутую утреннюю газету. Там, в разделе коммерческих новостей, я прочла: «Судно „Диана“ из Бостона, водоизмещением 150 тонн, отчалит через восемь дней без груза, с одним балластом, с разрешения военно-морского министерства». В то время в порту стояло восемьдесят американских кораблей, гнивших там уже год, не имея возможности получить разрешение поднять паруса. Не говоря ни слова, я тут же выпрямилась и собиралась выйти, когда господин де Брукан, что-то писавший, поднял глаза и спросил меня: «Куда же вы так быстро?» — «Я еду в Америку», — отвечала я и вышла.
Я тут же отправилась прямиком к госпоже де Фонтене и сообщила ей о своем решении. Она одобрила его, тем более что у нее были плохие новости из Парижа. На Тальена донес туда его коллега, и его могли отозвать в любой момент. Эта вероятная отставка стала бы, по ее мнению, сигналом к усилению жестокостей в Бордо, и она сама не желала оставаться в городе, если Тальен уедет. Таким образом, нельзя было терять ни минуты, если мы желаем спастись.
Я вернулась к себе, вызвала Бони и сказала ему, что мне надо найти человека, в котором он был бы уверен, чтобы съездить за моим мужем. Он не колебался ни минуты. «Поручение это опасное, — сказал он. — Я знаю лишь одного человека, который мог бы за него взяться, и этот человек я сам». Он ручался мне в успехе, и я доверилась его рвению и уму. Он рисковал своей жизнью, которая оказалась бы под угрозой, как и жизнь моего мужа, если бы их обнаружили; но, поскольку в этом случае и мою жизнь не пощадили бы, я не испытывала никаких угрызений совести, принимая его предложение.
Я не стала терять ни минуты. Я пошла к одному старому арматору{127}, другу моего отца, который был также посредником по фрахту. Он был мне очень предан и взялся договориться о месте на «Диане» для меня, моего мужа и наших двоих детей. Я хотела бы взять с собой свою служанку Маргариту, но у нее уже шесть месяцев была трехдневная лихорадка, и никакие лекарства не помогали от нее избавиться. Я боялась, как бы путешествие по морю в такое неподходящее время — это были последние дни февраля —
