своего таланта как «жестокого» и упреков в «мучительстве» читателя (как будто совесть — «незваный гость, докучный собеседник, заимодавец лютый»[81], — которую пробуждал Достоевский в читателе, не бывает жестокая?). Не даром тонкий ценитель его дарования
Вогюэ[82] называет его «собирателем русского сердца, умевшим окунуться в скорбь жизни» (ДВ С. Т. 2. С. 234–235).
Ф. М. Достоевский, живший в нужде, сам неоднократно сетовал на издателей, плативших ему гонорары значительно меньше, чем Гончарову, Тургеневу, Толстому — писателям, материально обеспеченным.
Из письма Ф. М. Достоевского — Михаилу Михайловичу Достоевскому (брат писателя)
9 мая 1859 г. Семипалатинск
М. М. Достоевский
«Друг мой! Я очень хорошо знаю, что я пишу хуже Тургенева, но ведь не слишком же хуже, и наконец, я надеюсь написать совсем не хуже. За что же я-то, с моими нуждами, беру только 100 руб., а Тургенев, у которого 2000 душ, по 400? От бедности я принужден торопиться, а писать для денег, следовательно, непременно портить» (XXVIII1, 325).
Из письма Ф. М. Достоевского — Александру Егоровичу Врангелю
(барон, русский дипломат, друг писателя)
31 марта — 14 апреля 1865 г. Петербург
А. Е. Врангель
«О друг мой, я охотно бы пошел опять в каторгу на столько же лет, чтоб только уплатить долги и почувствовать себя опять свободным. Теперь опять начну писать роман из-под палки, то есть из нужды, наскоро. Он выйдет эффектен, но того ли мне надобно! Работа из нужды, из денег задавила и съела меня» (XXVIII2, 119).
Из письма Ф. М. Достоевского — А. Е. Врангелю
18 февраля 1866 г. Петербург
«Из-за границы, будучи придавлен обстоятельствами, я послал Каткову предложение за самую низкую для меня плату 125 р. с листа ихнего, то есть 150 р. с листа «Современника». Они согласились. Потом я узнал, что согласились с радостию, потому что у них из беллетристики на этот год ничего не было: Тургенев не пишет ничего, а с Львом Толстым они поссорились» (XXVIII2, 151)
Из письма Ф. М. Достоевского — Софье Александровне Ивановой
(любимая племянница писателя)
17 августа 1870 г. Дрезден
С. А. Иванова
«Всё надо было изменить радикально; не думая нимало, я перечеркнул всё написанное (листов до 15 вообще говоря) и принялся вновь с 1-й страницы. Вся работа всего года уничтожена. О, Сонечка! Если б Вы знали, как тяжело быть писателем, то есть выносить эту долю? Верите ли, я знаю наверно, что будь у меня обеспечено два-три года для этого романа, как у Тургенева, Гончарова или Толстого, и я написал бы такую вещь, о которой 100 лет спустя говорили бы! Я не хвастаюсь, спросите Вашу совесть и воспоминания Ваши обо мне: хвастун ли я? Идея так хороша, так многозначительна, что я сам перед нею преклоняюсь. А что выйдет? Заранее знаю: я буду писать роман месяцев 8 или 9, скомкаю и испорчу. Такую вещь нельзя иначе писать как два-три года. (Да и объемиста она: листов 35 будет.) Детали, может, выйдут недурно, будут начерчены характеры — но начерно. Будет много невыдержек, лишних растянутостей. Бездна красот (говорю буквально) не войдет ни за что, ибо вдохновение во многом зависит от времени. Ну, а я все-таки сажусь писать! Разве не мучение сознательно на себя руки подымать!» (XXIX1, 136).
Из письма Ф. М. Достоевского — Н. Н. Страхову
2 декабря 1870 г. Дрезден
Н. Н. Страхов
«Вот в чем дело: повестей задуманных и хорошо записанных у меня есть до шести. Каждая такого свойства, что я с жаром присел бы за нее. Но если б я был свободен, то есть если б не нуждался поминутно в деньгах, то ни одну бы не написал из всех шести, а сел бы прямо за мой будущий роман. Этот будущий роман уже более трех лет как мучит меня, но я за него не сажусь, ибо хочется писать его не на срок, а так, как пишут Толстые, Тургеневы и Гончаровы. Пусть хоть одна вещь у меня свободно и не на срок напишется. Этот роман я считаю моим последним словом в литературной карьере моей. Писать его буду во всяком случае несколько лет. Название его: «Житие великого грешника» […]
«Вы пишете насчет Писемского и Клюшникова. Но ведь Писемский, во всяком случае, напишет любопытно. Вы говорите, что их имена не привлекут. Сделайте так: напишите, что в будущем году непременно явятся у вас следующие, — и затем выставьте все имена, то есть Толстого, Кохановскую, Писемского, Клюшникова, Чаева, меня и проч. и проч., — и поверьте, что выйдет по крайней мере прилично. Ну какой же журнал может обещать больше этого по беллетристике?» (XXIX1, 151–152).
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
3аписная тетрадь 1875–1876 гг.
1876 г.
«Писатели-аристократы, писатели-проприетеры[83]. Лев Толстой и Тургенев — проприетеры.
Полевой поместил в своей истории литературы картинку дома Тургенева в Баден-Бадене. Какое отношение имеет дом Тургенева в Баден-Бадене к русской литературе? Но такова сила капитала» (XXIV, 99).
Глава тридцать первая. АННА ГРИГОРЬЕВНА ДОСТОЕВСКАЯ О МУЖЕ И ЛЬВЕ ТОЛСТОМ
О пропавшем томе «Войны и мира»
Люба — дочь А. Г. и Ф. М. Достоевских
«Наступивший 1869 год принес нам счастье: мы вскоре убедились, что господь благословил наш брак и мы можем вновь надеяться иметь ребенка. Радость наша была безмерна, и мой дорогой муж стал обо мне заботиться столь же внимательно, как и в первую мою беременность. Его забота дошла до того, что, прочитав присланные H. Н. Страховым томы только что вышедшего романа графа Л. Толстого «Война и мир», спрятал от меня ту часть романа, в которой так художественно описана смерть от родов жены князя Андрея Болконского. Федор Михайлович опасался, что картина смерти произведет на меня сильное и тягостное впечатление. Я всюду искала пропавшего тома и даже бранила мужа, что он затерял интересную книгу. Он всячески оправдывался и уверял, что книга найдется, но дал мне ее только тогда, когда ожидаемое событие уже совершилось. В ожидании рождения ребенка Федор Михайлович писал в письме к H. Н. Страхову: «Жду с волнением, и страхом, и с надеждою, и с робостию». Мы оба мечтали иметь девочку, и так как уже пламенно любили ее в наших мечтах, то заранее дали ей имя Любовь, имя, которого не было ни в моей, ни в семье мужа» (Достоевская А. Г. С. 206).
