Под именем Олсопп он через Бельгию прибыл в Париж. А бомбы, изготовленные в Бирмингеме, провез через все границы в разобранном виде.
Через три дня после покушения Наполеон писал Виктории: «Взбудораженные последними событиями французы всюду видят соучастников этого преступления, и мне с большим трудом удалось отговориться от принятия чрезвычайных мер, к которым они вынуждали меня. Это происшествие не сможет выбить меня из привычной колеи». Но гнев своих подданных он остудить не мог.
Его министр иностранных дел Валевский направил в Лондон ноту, выдержанную в суровом тоне: «Неужто тот, кто возвел убийство в доктрину, имеет право на убежище? Неужто убийцы могут рассчитывать на гостеприимство? Неужто английское законодательство должно способствовать достижению их целей и покрывать их махинации?» Пальмерстон оставил это послание без ответа. А своего посла в Париже уведомил: «Британский парламент никогда не примет закона о высылке беженцев. С тем же успехом ему можно было бы предложить проголосовать за аннексию Англии Францией». При этом он поручил разработать проект закона, согласно которому подготовка заговора против иностранного монарха на английской территории будет караться не просто как правонарушение, а как уголовное преступление. Парламент принял этот закон в первом чтении. Но в Париже полковые командиры забрасывали императора посланиями, в которых заверяли его в своей преданности, а Англию называли «грязным логовом», заслуживающим того, чтобы его стерли с лица земли. Их высказывания появились во французской газете «Монитер», а затем стали достоянием английской прессы. Уязвленные депутаты британского парламента отказались рассматривать закон во втором чтении и обвинили правительство в «отсутствии гордости». Сразу же растеряв былую популярность, Пальмерстон ушел в отставку. Его сменил лорд Дерби.
Чтобы его «сердечное согласие» с Англией погибло? Чтобы все его усилия покорить Викторию пошли насмарку? Наполеон не мог этого допустить! Он приказал Валевскому немедленно отписать в Лондон: «Мое послание от 20 января не имело другой цели кроме как уведомить вас о том состоянии вещей, которое мы считаем прискорбным. Поскольку наш дружеский шаг был истолкован превратно, мы воздерживаемся от дальнейшей дискуссии, которая может нанести ущерб добрым отношениям между нашими двумя нациями, и полагаемся на лояльность английского народа».
А Альберт уже мечтал о пабах, куда, как в Германии, простой люд мог пойти в воскресенье всей семьей, чтобы отдохнуть и развлечься. Его благочестивые порывы и голос, в котором от обуревавшего его волнения начинали звучать немецкие интонации, вызывали раздражение лордов и иронию прессы. Но принц первым принимался за благие дела, подавая пример другим. Так, в Виндзоре он организовал для крестьян курсы по обучению грамоте и сам регулярно проверял тетради учащихся. А в Осборне построил для местных жителей образцовые коттеджи с проведенной в них канализацией и хотел, чтобы такие жилища стали возводиться по всей стране.
Лето началось с невыносимой жары. В Лондоне стоял такой смрад, что можно было задохнуться, и палата общин была вынуждена прервать парламентскую сессию. Виктория и Альберт прибыли в Дептфорд на торжественную церемонию по случаю спуска на воду нового морского чудовища, получившего название «Левиафан». Этот пассажирский лайнер водоизмещением в тридцать три тысячи тонн, оснащенный по последнему слову современной ему техники, так и не смог сойти с верфи, несмотря на все потуги: «Нам пришлось спешно ретироваться, надышавшись зловонными испарениями Темзы. Домой я вернулась совершенно больной». Весь последний месяц Виктория страдала от невралгии тройничного нерва, обострившейся из-за сильной жары.
Под нажимом своих министров она приняла приглашение Наполеона III, и королевская яхта взяла курс на Шербур, где император должен был торжественно открыть новую железнодорожную ветку, новый порт и памятник Наполеону I. «Мы не будем принимать участия в этих торжествах во славу французской армии и флота, враждебных Англии. Мы уедем до их начала. Это будет всего лишь частный визит», — писал принц брату. Флотилия английских парусников следовала эскортом за королевской яхтой, а Альберт в это время дочитывал Виктории вслух роман «Джен Эйр», который сама она никак не могла осилить до конца.
Английский министр финансов Дизраэли представлял на торжествах правительство Великобритании и ждал королевскую чету на берегу в компании главнокомандующего английской армией герцога Кембриджского, адмирала Лайонса и тридцати депутатов парламента. На торжественном обеде поднимались дружеские тосты за «добросердечное французско-английское согласие». Но французский флот никогда еще не был столь могущественным, а новые доки являли собой впечатляющее зрелище. Вместе с императорской четой королева и принц обошли их и с замиранием сердца осмотрели все эти корабли, ощерившиеся пушками, чьи жерла были направлены в сторону английского берега. У Альберта сложилось впечатление, что император готовится к нападению на Англию. По возвращении в Осборн Виктория под диктовку мужа написала правительству полное упреков послание: «Впервые за всю историю Великобритания может сдать свои главенствующие позиции на море!»
