непонятные, России… Страна-то одна, культура одна, и язык один и тот же» (Николаев, 2001).
В ноябре 1998 года застрелили Галину Старовойтову – демократического политика и специалистку по межнациональным отношениям, которая в 1992 году написала законопроект о люстрациях бывших сотрудников советских спецслужб (принят он не был), а после начала войны в Чечне перешла в оппозицию президенту Ельцину. Летов узнал об этом во время пресс-конференции после концерта в Караганде и отреагировал так: «Ой, как это здорово вообще! Давно пора, так сказать».
Там же зашла речь о евреях – в тот момент широко обсуждались высказывания Альберта Макашова, который в октябре 1993-го возглавлял вооруженные отряды сторонников Верховного Совета, штурмовавшие мэрию и «Останкино», а теперь заседал в Госдуме как депутат от КПРФ. На митинге, посвященном годовщине октябрьских событий, Макашов назвал телевидение «сионистским» и заявил, что в случае его смерти «на тот свет заберут десять этих жидов» (Госдума собиралась осудить это выступление, но резолюция не собрала необходимого количества голосов). Летов говорил так: «Когда они лезут в наши дела, когда какой-нибудь Швайцерман или Вайсерман лезет постоянно в суп твой с ложкой, по идее просто возникает… Я очень понимаю генерала Макашова – то, что он сказал в запальчивости. Конечно, дурно сказал, но в принципе, сказал-то, по большому счету, правильно».
И это не просто случайная аберрация – пещерный антисемитизм вылезал в те годы из Летова не единожды. В 1996-м, ругаясь на Лимонова в «Лимонке», он заявил, что Ельцин – «это враг номер один. Он из этого сброда, ж…я, типа Старовойтовой» (многоточие поставил редактор радикальной газеты). Когда его спросили, что он думает о взрыве у московской синагоги, случившемся в мае 1998-го, он ответил, что «это провокация, которая сделана как раз вот, извиняюсь за выражение, евреями ради того, чтобы русских националистов подставить».
Думаю, здесь нужна пауза.
Я не знаю, как со всем этим быть. Я думаю, эти омерзительные высказывания важно услышать, признать их наличие и отвергнуть их смысл. Но что это значит на практике?
«Надо признать, что многие кумиры нашей юности – и Летов, и Курехин, и Тимур Новиков, и где-то, наверное, Балабанов – либо увлеклись в какой-то момент злобными и кровавыми идеями, либо их иронически на себя примеряли, либо как-то играли с ними, либо стояли рядом с людьми, которые такие идеи исповедовали, – говорит Юрий Сапрыкин. – И эту страницу не вычеркнешь и не отмоешь добела. Единственное, что тут можно сказать – не для оправдания, а для понимания – в большинстве случаев это была реакция на абсолютно свинское и пошлое безобразие, которого было полно в жизни 1990-х годов. Если демократия и права человека – это вот эти сытые наглые богачи, которым все позволено, то к черту демократию и права человека. Логика примерно такая».
Понятно, что все это переживается и обдумывается совсем мучительно, потому что переживается и обдумывается сейчас – после 24 февраля, когда ревизия российской культуры кажется особенно необходимой. Даже самые рассудительные люди нет-нет да и норовят свалиться в спекуляции в жанре «а с кем бы он был сегодня». Сергей Гурьев во время нашего разговора выходил на эту тему постоянно – при том, что я об этом не спрашивал. «В лучшем случае он абстрагировался бы, – говорит Гурьев. – Невозможно представить, что Летов кинулся бы в миролюбивый лагерь, который всю жизнь ненавидел. Но в том-то и дело, что представить его абстрагировавшимся от такого процесса тем более невозможно».
«Все это пустое, – считает Максим Семеляк. – Субъектность Летова заключается во множественности. У него в принципе можно найти ответы, которые устроят любого человека». «[Люди] хотят оправдать с помощью ссылки на Егора собственные мысли, – говорит Наталья Чумакова. – „Он бы наверняка был в окопах“. „Он бы вас всех проклял“. Или: „Он бы вообще уехал“, – ну что угодно. Это все в пользу бедных. Во-первых, понятно, что говорить за человека, который не может ответить, глупо. А во-вторых, зная его совершенно парадоксальные финты… Ну кто ожидал, что он создаст „Русский прорыв“? Никто даже думать не мог. Поэтому что бы он мог делать сейчас – это вообще непредставимо».
Говорить о Летове в сослагательном наклонении кажется бессмысленным еще и потому, что он сам всегда был автором действия. В его текстах совершают, а не уповают и не представляют: они изъявительные, повелительные, но точно не условные. Едва ли не единственная его песня с обильным присутствием частицы «бы» – это пародия на Гребенщикова. Там, где даже нагловатый Шнуров пел «мне бы в небо», Летов без всяких оговорок отправлялся прямо в небо по трубе.
Мне кажется важным обозначить здесь еще несколько вещей.
Егор Летов никогда не поддерживал тех, у кого сила и власть. Он всегда оказывался на стороне маргиналов, аутсайдеров, лузеров.
«Гражданская оборона» и сегодня остается группой во всех отношениях независимой. При всех летовских националистических и империалистических высказываниях его так и не смогла присвоить российская власть. Даже самые формально патриотические песни Летова не помещаются в корсет пропаганды.
В конце концов, я сам вырос на песнях и словах Егора Летова. Я лично знаю множество людей, для которых важна музыка и этика «Гражданской обороны» и которые находят в себе силы противостоять окружающему злу, даже когда оно тотально побеждает, – и не знаю почти никого, кого это зло бы захватило. Конечно, это нерепрезентативная выборка. Но как минимум это означает, что в Летове было что-то еще помимо воинствующего великодержавного империализма. И я думаю, что этого чего-то было гораздо больше.
Книга исследователя Фабрицио Фенги про идеологию НБП начинается с такой зарисовки. 31 мая 2015 года. На Триумфальной площади в Москве собираются две группы молодых людей. Одна проводит патриотический митинг в поддержку Донбасса. Другая – поэтические чтения, где звучат стихи с обратным знаком: «Убей меня, ополченец! / Ствол тебе купят менты из бюджетных денег» (автора этого текста Артема Камардина в сентябре 2022 года будут бить и пытать во время задержания, а потом заставят извиняться за стихи на камеру; суд приговорит его к семи годам тюрьмы за «возбуждение ненависти»). Описывая происходящее на Триумфальной, Фенги подчеркивает: участники обоих конкурирующих, идеологически противоположных митингов вышли из одной и той же лимоновской организации.
Предполагаю, что и для тех, и для других что-то значили песни Егора Летова. Он и правда сам был схваткой.
* * *
В XXI веке его с такими заявлениями немедленно попытались бы отменить. Нюанс в том, что его отменили и в 1990-х, когда никто не знал слова «канселинг».
С критики после «Руководства к действию» все только началось. «Почему не вяжут? Почему не прекратят? – спрашивала авторка „Московского комсомольца“, наблюдая за „Русским прорывом в Москве“. – На моих глазах расправился
