с «японцами, даже немцами, англичанами и американцами», Струве обращает внимание русского капитала на «ту область, которая действительно доступна реальному влиянию русской культуры (культуры!)», «область эта – весь бассейн Черного моря (выделено Струве), т. е. все европейские и азиатские страны (выделено нами. – Л. К.), выходящие к Черному морю». «Здесь для нашего неоспоримого хозяйственного и экономического господства есть настоящий базис: люди, каменный уголь и железо. На этом реальном базисе – и только на нем – неустанной культурной работой, которая во всех направлениях должна быть поддержана государством (выделено нами. – Л. К.), может быть создана экономически мощная Россия… Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство России в бассейне Черного моря». А для обеспечения этого господства, равно как для «поддержки» государством культурной работы русского капитала в чужих странах, естественно, необходимы «сильная армия» и такой флот, который «абсолютно обеспечил бы нас от вражеского десанта в этой области»[171].
Итак. Читатель уже заметил, конечно, что «внешнее могущество государства» здесь как две капли воды оказывается похожим на колониальную политику капитала, а теоретический и удивительно «идеалистически» звучащий тезис о подчинении «так называемой внутренней политики» «правительства и партий» задаче «внешнего могущества государства» есть не что иное, как попытка подчинить «правительство и партии» интересам капитала, которому за недостатком внутреннего рынка – следствием обнищания громадных масс крестьянства и низкой заработной платы рабочих – приходится кидаться с Ближнего на Дальний и с Дальнего на Ближний Восток.
И когда, отвечая г. Мережковскому, г. Струве писал после всего вышеизложенного, что «проблема государства в окончательной своей постановке соприкасается для меня в настоящее время с проблемой не только культуры, но и религии»[172], то только г. Мережковский и мог это пошлейшее лицемерное заметание следов принять всерьез и приводить против реальной попытки класса свои апокалиптические отводы. Но это между прочим.
Гораздо серьезнее вот что. Благополучно связав «проблемы культуры и религии» с «проблемой государства», а последнюю подчинив непосредственно «проблеме» завоевания русским капиталом внешних рынков и объявив последнюю задачу национальной, российский либерализм стал лицом к лицу с вопросом о том, кем сия «национальная идея» может и должна быть реализована. Тут-то г. Струве и споткнулся о Бисмарка. По схеме г. Струве только фигура подобного типа обеспечит реализацию его идеала. Русский Бисмарк должен будет превратить дворянскую реакцию в «революцию сверху», т. е. поставить ее на службу «национальной миссии» капитала и, во-вторых, «противо-государственному духу, не признающему государственной мощи и с нею не считающемуся, и противо-культурному духу, отрицающему дисциплину труда (или, по г. Бердяеву, бесу революции), противопоставить новое политическое и культурное сознание». Последняя задача была, как помнит читатель, тем же Бердяевым сформулирована несколько яснее: «должны быть сломаны и сметены», писал он, все основы революционного мировоззрения. Выполнив эти две задачи, историческая власть «овладеет национальной идеей» и станет для русского капитала тем гением, которым был для германского – Бисмарк.
Г-ну Струве не стоит, конечно, никакого труда эту мечту русского либерализма о бисмарковском пути превратить в закон истории. «Превратить реакцию в революцию сверху – это такое же чудо, как превратить камни в хлеб», – возражал г. Струве политический младенец г. Мережковский. «История полна такими «чудесами»… Такие «чудеса»… с исторической неизбежностью совершались и будут совершаться постоянно в творческом процессе живой истории народов», – отвечал г. Струве[173]. «Творец событий, Бисмарк, в то же время был влеком ими» («Великая Россия»).
«Творец событий»!.. Как не вспомнить по этому поводу той характеристики, которую заслужил Бисмарк из уст учеников Фихте и Гегеля, которым по новой схеме г. Струве отведена «почетная» роль предвосхитителей, подготовителей и воспитателей Бисмарка.
«Человек, который дает не историю, а эпизоды», – эти слова ученика Гегеля, имевшего возможность наблюдать «гениального человека» за работой, так же хлещут в лицо вновь созданной историософии г. Струве, как хлестали наемных писак Бисмарка.
Эта хлещущая фраза, однако, на самом деле, была лишь попыткой наследников немецкой классической философии припрятать свою классическую капитуляцию перед Бисмарком за внешним презрением. Действительная борьба оказалась возможной лишь для тех, кто преодолел и классическую философию, для социал-демократии. Песнь русского идеолога крупного капитала в русской прессе тоже немедленно вызвала лавину презрительных, но бессильных фраз. За ними припрятался ужас, охватывающий мелкобуржуазные слои общества, когда перед ними встает картина «хозяйственной и государственной мощи» крупного капитала. Для того чтобы выразить этот ужас мелкой буржуазии, потребовался публицист, путаность мысли которого не уступала бы путаности идеологии данного слоя. Величайшему путанику из среды сотрудников «Русской мысли» Д. Мережковскому и принадлежит честь первого вопля против «религии государственной мощи». На этом характерном эпизоде мы, к сожалению, не можем остановиться подробнее. Отметим покуда лишь следующее.
Из-под апокалиптической, идеалистической и всяческой другой чепухи, густым слоем покрывшей мысль г. Мережковского, совершенно явственно выступают простые, «позитивистические» соображения о тех длительных страданиях, которые несет с собой для стомиллионного народа воплотившаяся в Бисмарке «религия государственности»[174]. Г-н Струве приглашает русскую мелкобуржуазную интеллигенцию «сквозь хищничество Бисмарка рассмотреть его религию», преклониться «перед величием Бисмарка». «Величие Бисмарка, – убеждает г. Струве, – остается фактом, хотя бы мы к его имени приписали слово «Зверь» с большой буквы». Мережковский же совершенно явственно заявляет, что «звериному образу», Бисмарку, он не поклонится. Но, не желая поклониться Бисмарку, надо уметь бороться с его появлением, надо уничтожить те условия, при которых он становится возможным, а для известных слоев общества и желаемым.
И окольными путями через Апокалипсис, мистику и Библию мелкобуржуазная мысль приходит именно к этой дилемме: или поклониться «Зверю», Бисмарку, или стать на путь революционного решения проблем современной России. «Нет, революция не кончилась, – в этом, кажется, главная ошибка моего собеседника», – пишет Мережковский. Это, конечно, хорошо. Хорошо, что г. Струве так заострил вопрос о Бисмарке, что даже г. Мережковский завопил о революции. Но читатель должен был бы забыть о природе мелкобуржуазной интеллигенции, если бы предположил, что Мережковский говорит о реальной борьбе народа с теми классами, которые призывают «Зверя», за революционный метод разрешения вопроса. Для г. Мережковского подобная постановка вопроса невозможна: это было бы уже «позитивной пошлостью», «хамством». От реально поставленной задачи он спешит убраться в надземные сферы, к противопоставлению «религии Зверя» – «религии Бога». Единственным средством борьбы с Бисмарком оказывается сделать русскую интеллигенцию религиозной. Так, лишь подойдя к действительной постановке вопроса, Мережковский моментально сбежал от него, подменив вопрос классовой борьбы вопросом развития религиозного сознания среди русской интеллигенции.
Нельзя было лучше, чем это сделал г. Мережковский, показать, что реальный Бисмарк со стороны мелкобуржуазной, идеалистической мысли встретит полное бессилие, полную прострацию,
