10 ноября 1992 года
10/11-92.
Дорогой мой друг!
Пишу тебе утром после ночи, в которую ты мне как-то очень тревожно снился. Во сне редко тебя я теперь вижу. Будто бы ты у меня в Москве и будто бы у тебя болит глаз и мы не знаем, чем его лечить и как. И жалуешься ты мне, что работы нет, что университет сокращает Ваше русское отделение… Может быть, все это снится после письма Е. Краснощековой[519], что в университете Вашем такое наяву… Ах, Юрочка, дорогой, что у тебя болит на самом деле, что происходит в твоей жизни? – ничего не знаю. Письма от тебя редки (я понимаю, их приходится пересылать через Москву), и ты ничего о себе в них не пишешь.
Еще раз повторю свою просьбу, очень важно это для меня: пожалуйста, наговори мне кассету (хоть басни Крылова читай, что хочешь, лишь бы был со мною твой голос) и передай ее с кемнибудь в Москву Зинаиде Ивановне, фамилия сына ее, который здесь, Балакин. Ее телефон домашний – 944-25-48. Мне ее пленку привезут и заплачу я здесь сама. Твое дело – только наговорить пленку и найти кого-нибудь в Москве, кто свяжется с этой дамой. Я очень, очень об этом тебя прошу. А повторяю просьбу прежнего письма потому, что письма пропадают.
У нас глубокая осень. По ночам уже заморозки, деревья сбросили листья и сквозят, на моей любимой горе бегают уже по-зимнему серые белки и с нее через голые деревья виден весь нижний город и небоскребы. Но стоят тихие погожие дни, гулять и думать приятно. <…> Отметили день рождения Марины. У нее в гостях были приятные люди, и мне теперь легче, потому что, не умея участвовать в разговоре полноценно, я хоть понимаю, о чем идет речь. Марине 41 год, подумай! а когда ты ее увидел в первый раз, ей было 17. Она с неизменной любовью вспоминает тебя, особенно, как она думает, самое счастливое время ее жизни, когда она под твоим руководством что-то такое раскапывала и писала о детской литературе. Как давно это было! Почему все уходит?
Марина смеется, когда я говорю о моей смерти: нет, говорит, пожалуйста, задержись, пожалей меня, потому что некому будет наводить у меня порядок, да и кто меня будет любить, как ты… Да, это правда. Только иногда наваливается такая усталость, что кладбище кажется желанным местом покоя. Хотя и шутить так – грех.
К сожалению, Федя не смог приехать, но у него все в порядке, и это, пожалуй, наша единственная радость. По косвенным сведениям, Юра тоже на хорошем пути: он учится хорошо во французской школе, кроме этого, поступил по конкурсу в театральную, стал другим, спокойным и воспитанным. <…>. Настанет время, и он вернется в Канаду, я надеюсь. С отцом же его никакое общение невозможно: сплошная ругань и оскорбления по телефону. <…> После каждого звонка в Москву Марина болеет.
Подумай, Юрочка, какая злая воля: в Москву и в Ленинград дозвониться отсюда просто, а вот тебе или маме на Украину совершенно невозможно. Это очень грустно, что я не могу хотя бы услышать тебя. Я тебе уже писала, что и посылки к Вам не передают, поскольку это «другая страна», пошлины и визы, а сложностей никто не хочет.
Сижу, пишу тебе и смотрю за окно, где яблони все в маленьких красных яблочках, которые весело едят дрозды. Не улетели они, что ли?.. <…>
Будь здоров, мой милый, будь здоров. А вдруг ты еще сможешь приехать, а вдруг мы еще свидимся. Как бы я здесь ухаживала за тобой, как бы радовалась, как прежде, если бы пришлось еще подержать твою руку в своей.
Обнимаю тебя, всегда твоя
Фрина
Тарту.
Милая Фрина!
Получил твое, как всегда радующее меня, письмо, которое шло всего две недели, так что пришло совершенно тепленькое. Сейчас мы сидим с Таней в комнате[520], за окном качается почти скинувшая листья сирень и сыплется что-то среднее между дождем и снегом. Снежок идет и сразу тает. А мы с Таней работаем (в пределах моих возможностей). Я очень рад твоим успехам на разных курсах – ты, как всегда, молодец! Думаю, что теперь тебе внутренне поспокойнее. Как Марина? Ты что-то мало про нее пишешь, и это меня беспокоит. Надеюсь, что ее трудолюбие и талант помогут перейти через этот рубеж, который, как кажется, во всем мире не из легких… Наташе предстоит тяжелая операция, и я очень за нее беспокоюсь. Позавчера мы с Мишей сделали трудное, но необходимое дело. В Тарту по соседству с нами жили (и живут) две старухи-сестры, одна незамужняя, а другая – одинокая с дочкой, приблизительно моего возраста. Дочка эта недавно скончалась после операции. Старухи остались одни. Позавчера мы с Мишей собрались с духом и посетили старух. Хотя все прошло «мило» – пили чай с тортом, который мы принесли. Но на самом деле – душераздирающе. Я потом, придя, бухнулся на кровать и еле пришел в себя. Вот такие «мелочи жизни». Но все же будем стараться барахтаться, пока силы есть. Я себя чувствую вполне благополучно… Погода у нас какая-то странная: осень как бы кончилась, а зима не началась. Земля мерзнет без снега. Синоптики предсказывают холодную зиму и плохой урожай. Но ведь это у нас всегда… Так что, как говорится в одном невеселом анекдоте, «а вообще как живешь?».
Но не будем падать духом. Как сказано в фильме «Генерал Делла Ровере»: «В эту торжественную минуту обратим наши взоры к его величеству, королю Италии!» (куда же нам еще обращать взоры), так что мы живем как за каменной стеной и не тужим. Но мы действительно не тужим. Ничего. Как-нибудь все переживем, вот только ты будь здорова, не грусти и пиши письма!
Милый друг, обнимаю тебя нежно.
Будь здорова, бодра и, по возможности, весела. Марине приветы сердечные.
Всегда и вечно твой
Ю. Лотман
28. XI.92.
Р.S. Вчера день смерти Зары[521]. Мы с Мишей были на могиле.
У нас холод без снега, земля мерзнет, от окон дует – на душе грустно.
А ты не грусти, будь бодра. Целую
Твой Юра.
2 декабря 1992 года [522]
2/XII-92
Дорогой мой далекий друг!
С Новым Годом, 1993-м. Могли ли мы думать в 47 году, что доживем до 93? А вот дожили же. И сколько же всего пережито и прожито за эти годы… Желаю тебе всего, чего всегда мы друг другу желали, и еще много другого для тебя именно сейчас важного и чего я о тебе не знаю. Письма твои так редки, так мало узнаю я из них о твоей трудной жизни. Вот и сейчас письма нет уже 2 месяца. Перечитываю прежние, писанные тобою самим, не надиктованные, пытаюсь в них прочитать что-то такое, чего не видела раньше, да трудное это дело.
У меня все по-старому, мы все приблизительно здоровы. Приезжал студент Федя, бодр и ясен. Будет у него рабочий семестр в Оттаве. Марина по-старому. <…>
Юрочка, мой дорогой, что ты, как ты? Я ужасно волнуюсь, когда нет писем. К тебе физически не прозвониться, а в Ленинград звонить тяжело. Будь здоров.
