Привет и поздравление с Новым годом от Марины.
Обнимаю тебя
Твоя Фрина.
Юрочка, мой дорогой
Сегодня 27 января, год, как известно, 1993. Целый век тому назад, т. е. 25 лет назад, в этот день[523] (правда, тогда была суббота, а сегодня среда), день прорыва блокады Ленинграда, в Москве была конференция, посвященная Эйзенштейну. Помнишь ли ты, какой мягкий и пушистый был тогда снег? Ты провожал меня до метро «Киевская». Как мы были тогда беззаботны, счастливы, и будущее казалось таким безоблачным (мне). И вот сейчас, спустя 25 лет, благословляя каждую минуту протекшего так быстро времени, я сижу в своей солнечной комнате, на другой планете, одна, пишу тебе. Я рада, что хоть под конец жизни подарила себе и, как я немножко надеюсь, тебе свое одиночество, свой покой[524], возможность хотя бы мысленно быть с тобой, когда мне этого хочется.
<…> Слава Богу, пока и здорова, во всяком случае, гораздо лучше, чем в Москве многие годы. Я писала тебе о нашем совершенно неожиданном двухнедельном отдыхе с Мариной (аж!) на Багамах. Как это пришлось и ей кстати! Наконец ей предложили-таки преподавать в колледже, что – неважно, лишь бы платили. Конечно, это только почасовая работа, не гарантированная на следующий же семестр, ибо «очереди» на место среди почасовиков огромные, годами ждут места, ибо платят хорошо, писать, как в университетах, не надо, преподавай, что хочешь, одним словом… Она счастлива и сидит готовится к началу, как к причастию. Помогаю, чем могу. <…> Главное сейчас – заработать, суметь содержать любимую ею квартиру, не переходить на все-таки постыдное для ее возраста пособие. И – подъем духа и настроения. Могу тебе сказать, с нежностью о Марине, которую, я знаю, ты любишь, что два года не сломали ее, она честно боролась, искала, а это здесь так тяжело без протекции, – одна, одна, одна, только с моей любовью. И я горжусь ею. Ни крах ее такой сильной, хоть и короткой, радости любви, ни разлука с Юрой, ни отчуждение Феди, который, конечно же, опять приближается ко всем нам, – не изменили ее, она осталась любящей, милой и очень любимой многими людьми, что не перестает радовать меня тоже. Порадуйся и ты со мною, мой дорогой друг.
Федя работает в Оттаве, в какой-то компьютерной фирме, редко звонит, ему, представь, через неделю исполняется 19 лет, с ума сойти можно: дожила до 93 года, до Федькиных 19 лет! Он так смешно от своего огромного роста склоняется ко мне, чтобы я поцеловала его макушку. <…>
Я постоянно думаю о тебе. Что же будет с написанными книгами, которые никто не издает? О Собрании мне написала Женя, я не так беспокоюсь. Оно, кажется, выйдет в каком-то частном издательстве. Только бы знать, когда, и можно будет нам его выписать. А вот то новое, что ты написал уже после кончины Зары? Как и когда раздобыть это?..
Юрочка, здесь стоят холода, и я все время думаю о том, что если ты мерзнешь, то как же тебе жить? Я знаю, как ты можешь мерзнуть и как это тебе тяжелее, чем не есть. Так вот: как у тебя с дровами или торфом, тепло ли у тебя? Будь здоров, мой дорогой, не болей, обнимаю тебя.
Твоя Фрина
Дорогой мой друг!
28/II-93
Большое спасибо тебе за присланный для Марины документ[525]. Она тут же дала ему ход в своей канцелярии. Надеемся, что он сыграет свою роль. Жизнь здесь тоже как-то все время меняется: только что мы все были в эйфории по поводу того, что Марина нашла работу, как появились какие-то распоряжения о закрытии в следующем учебном году всех гуманитарных курсов в колледжах[526]. Все это связано с экономией бюджетных расходов. Но мы не позволяем себе отчаиваться, надеясь, что что-нибудь да будет. Важно все же, что она туда «попала». Это поистине здесь задача не из легких. Еще раз спасибо тебе и Кае[527].
Сегодня 28 февраля, день твоего рождения. Хотя я никогда в этот день не бывала с тобою вместе, но как-то всегда его для себя чем-нибудь отмечала. <…> Мы с Мариной молча выпили за твое здоровье. Я отмечала твой день и мою свободу. Увы, я помню, как в первых письмах после смерти Зары ты писал мне, что мы не знаем силы наших связей с близкими и понимаем только их смысл, когда близких теряем. Я понимаю твою мысль. Может быть, если Виль уйдет первым, я буду думать то же. (Я и сейчас достаточно часто и много упрекаю себя, может быть, напрасно.) Но вот сегодня я провела в его обществе два или три часа, и так это тяжко, что только спустя еще три <часа? – нрзб.> могла начать дышать и жить по-прежнему. <…>
Грустно, Юрочка, что в письме Каи не было ни строчки от тебя. Что это значит? Тяжело, невыносимо диктовать? Не можешь? Не хочешь? Устал, быть может, от самой необходимости отвечать мне? Я ломаю голову, а главное, тревожусь очень. До двух часов ночи пробовала я прозвониться к тебе – тщетно. Утром позвонила твоим в Питер. Наташа сказала мне, что нового, и плохого, после мая нет ничего. Разговор почему-то прервался, а больше звонить я не стала. Тебя бы услышать…
Мне написали из Москвы, что там продается твоя книжечка «Культура и взрыв». Увы, теперь ты мне не даришь своих книг. Попробуем выписать ее из Торонто. Выходит ли твое собрание, а главное, последние работы, которые так мне хотелось бы иметь? Разговаривала я по телефону со своей подругой Лорой. Она никогда ни на что в жизни не жаловалась, не жалуется и сейчас, только говорит, что я и представить себе не могу, что в России происходит. Когда я думаю о твоем одиночестве и всех трудностях твоего бытия в целом, при пошатнувшемся здоровье, становится невыносимо от нашего покоя и благополучия. О себе писать нечего, все то же – одна и одна. Привыкла, не горюю, готова, как ты говорил когда-то, пройти этот путь, как все проходят. Я все-таки очень прошу тебя найти возможность написать мне, можешь ли и будешь ли ты хоть нечасто писать мне. Сегодня уже больше двух месяцев, как от тебя нет ни строчки. Мне от этого очень трудно писать тебе. Я действительно не знаю, нужны ли тебе мои письма. Будь здоров, мой дорогой.
Обнимаю тебя. Всегда твоя Фрина.
Монреаль
Милая Фрина!
Получил твое письмо, в котором ты сообщаешь, что моя рекомендация для Марины благополучно достигла вас, но в том же письме ты пишешь о том, что само заведение, в котором работает Марина, прекращает ту часть своей деятельности, с которой именно она связана[528]. Я не понял, означает ли это, что бедная Марина опять без работы. Это меня очень тревожит. То, что я рекомендацию для Марины послал без своего сопроводительного письма, означает только то, что я очень торопился. Все остальные твои предположения лишены всякого смысла: я по-прежнему жду ваших писем и очень беспокоюсь о ваших делах. Пиши мне подробнее и чаще. Видимо, некоторые из писем (и моих, и твоих) теряются в дороге, поэтому не грех в письмах коротко повторять важнейшее из предшествующих. Может быть, стоило бы ставить на письмах номера, но ты знаешь, какой я беспорядочный и неаккуратный – обязательно все перепутаю.
