9 термидора, утром, во время заседания, где был обличен Робеспьер, — и там было ее имя. Эта смерть больно поразила его. Его брат, совершенно не заботившийся о судьбе своей жены, уехал из Франции еще в 1790 году, и, поскольку их состояние принадлежало его жене, он счел более
уместным, а главное, более удобным, чтобы она осталась, во избежание конфискации. Эта достойная женщина послушалась; а когда после приговора ей предложили объявить себя беременной, что стало бы ее спасением через несколько часов, она не пожелала это сделать. У нее оставалось трое детей: одна дочь, госпожа Жюст де Но-айль, ныне герцогиня де Пуа, и двое сыновей, Луи, который погиб в армии при Наполеоне, и Эдмон, который женился на младшей из дочерей герцогини Курляндской. Если бы мы не узнали об этом страшном событии, наш вечер у генерала Скайлера был бы из самых приятных.
Господин Лоу, спутник господ де Талейрана и де Бомеца, мог считаться самым большим оригиналом среди англичан, которые все более или менее оригиналы. Это был высокий блондин лет сорока — сорока пяти, с красивым меланхолическим лицом. Когда какая-нибудь мысль его занимала, обрушься вокруг него дом — он бы и глаз не поднял. Вечером, возвращаясь в гостиницу, он вдруг сказал господину де Талейрану:
— Дорогой мой, мы послезавтра не уедем.
— А почему? Вы ведь уже заплатили за место на шлюпе, который пойдет вниз по реке в Нью-Йорк.
— О, это всё равно. Я не хочу уезжать. Эти люди из Троя, за которыми вы ходили…
— Что же?
— Я хочу увидеться с ними еще несколько раз. Вы завтра к ним пойдете?
— Да.
— Я вечером туда за вами зайду. Я хочу посмотреть на эту женщину у нее дома.
После этого он снова замолчал, и его уже не могли разговорить.
На следующее утро, позавтракав у нашего по-отечески заботливого генерала, господин де Талейран с моим мужем вернулись в Трой. Я опередила их, уехав туда еще с утра, поскольку мне надо было приготовить обед для нашего гостя. Управляемая негритенком двуколка, напоминающая «бароччини», разъезжающие по дорогам Тосканы, только с одной лошадью — экипаж, который можно было легко достать в Олбани за один доллар, — вернула меня к моим обязанностям кухарки и дворецкого.
Господин де Талейран был любезен, как он всегда неизменно бывал со мной, и показывал ту приятность в беседе, какой никто никогда не обладал так, как он. Он меня знал с моих детских лет и поэтому держался со мной в некотором роде по-отечески и с чарующей благосклонностью. Можно было внутренне пожалеть о том, что есть столько причин не уважать его. Послушав его час, нельзя было удержаться, чтобы не прогнать все дурные воспоминания, которые он вызывал. Сам по себе ничего не стоящий, он испытывал — и это создавало особенный контраст — отвращение к тому, что было дурного в других. Не зная, кто он такой, по его речам можно было счесть его за добродетельного человека. Один его изысканный вкус к приличиям мешал ему говорить мне такие вещи, которые бы мне не понравились, и, если, как бывало иногда, такие слова у него выскальзывали, он тут же спохватывался и говорил: «Ах, да! Действительно, вы же этого не любите».
Вечером господин Лоу в сопровождении господина де Бомеца пришел к нам пить чай. У меня уже была корова, и я им подала превосходные сливки. Мы пошли прогуляться. Господин Лоу подал мне руку, и у нас с ним завязался долгий разговор.
Господин Лоу, брат лорда Лэндаффа, еще совсем молодым уехал в Индию, где в течение четырнадцати лет занимал должность губернатора Патны или чего-то в этом роде. Там он женился на вдове-брахманке, очень богатой, и от нее у него было двое сыновей, еще маленьких. Жена его умерла, оставив ему значительную сумму. Вернувшись в Англию, он заскучал и надумал поехать в Америку, чтобы потратить на приобретение земель в этой стране часть привезенных из Индии капиталов. Он хотел удостовериться в том, что новый народ заслуживает того уважения, с которым он думал к нему отнестись. Я в этом сомневалась и не скрывала от него своих сомнений, но он не разделил мою точку зрения. Его воображение создало химерический образ Америки, от которого он не хотел отказаться. Он был идеолог по натуре, но в остальном человек остроумный, образованный, поэт и историк. Он написал по-английски много интересного из истории Великого Могола и перевел с языка хинди поэму последнего тамошнего правителя, которому выкололи глаза, а потом он сидел в тюрьме не знаю уж сколько лет. Пообещав мне назавтра прислать этот перевод, он погрузился в глубокую задумчивость и больше ничего не говорил до конца прогулки. Только при входе в дом он горестно вздохнул и воскликнул: «Poor Mogol!»[13]
Через день после того мы пошли к госпоже Ренсселер, чтобы провести там день вместе со всем семейством Скайлер. На господина де Тайлерана произвел огромное впечатление выдающийся ум госпожи Ренсселер; слушая ее суждения о событиях и людях, он не мог поверить, что она не прожила много лет в Европе. Было также очень интересно слушать, как она говорила об Америке и о революции в этой стране, о которой она имела очень обширные и глубокие познания благодаря своему зятю полковнику Гамильтону, другу и ближайшему доверенному лицу Вашингтона.
Полковника Гамильтона ждали в Олбани, где он собирался провести какое-то время у своего тестя генерала Скайлера. Он только что покинул пост министра финансов, который занимал со времени установления мира; это ему Соединенные Штаты были обязаны наведением должного порядка в этой части управления страной. Господин де Талей-ран его знал и был о нем самого высокого мнения. Но он находил очень странным, что столь значительный человек, наделенный такими превосходными талантами, ушел с министерского поста и вернулся к профессии адвоката, объясняя это тем, что должность министра не давала ему средств содержать семью с восемью детьми. Такой повод казался господину Талейрану по меньшей мере странным и, говоря прямо, даже несколько глупым{143}.
Когда закончился обед, господин Лоу взял господина де Талейрана за руку и увел в сад на довольно долгое время. Их отъезд был назначен на следующий день, и они составили план прийти попрощаться с нами утром в Трой. После разговора с господином де Талейраном господин Лоу сослался на то, что ему надо написать несколько писем, и вернулся к себе в гостиницу. Тогда господин де Талейран, отведя нас с
