времени, истощает ресурсы, столь необходимые для долгого отступления и бегства из России. Разве Кутузов – бездарность, как его называли многие соотечественники, – планировал это? Не планировал. Вот что пишет Толстой: «Заслуга Кутузова не состояла в каком-нибудь гениальном, как это называют, стратегическом маневре, а в том, что он один понимал значение совершавшегося события»[18].
Кутузову в то время было за 60, позади – долгие годы успешной службы на военном и дипломатическом поприще, но ему хватило смирения, чтобы отбросить все свои «знания», когда это стало необходимо, отказаться от предвзятых представлений о том, как должны развиваться события на поле боя, и сосредоточиться на происходящем непосредственно вокруг него. Актеры называют это проживанием момента, буддисты – освобождением от забот и стремлений. Толстой видит в этом ключ к тому, чтобы жить мудро и не сбиваться с курса в условиях абсолютной вселенской неопределенности, в мире, где ничто не предопределено.
Чтобы оценить интерес Толстого к теме планирования, полезно кое-что знать о ситуации в России в трудные 1850–1860-е годы. Тогда быстро росла популярность точных наук, и образованные люди были убеждены, что подавляющее большинство стоящих перед обществом проблем можно решить, опираясь исключительно на научные знания и разум. Первую скрипку в распространении этого убеждения играла так называемая радикальная интеллигенция – пестрое сообщество передовых интеллектуалов, журналистов и писателей, изучавших французскую социологию, с упоением читавших труды Дарвина и ездивших в Европу, чтобы отдать должное гениям – немецкому философу Карлу Марксу и опальному русскому нигилисту Михаилу Бакунину. Настольной книгой передовых интеллигентов (как почти всех будущих русских революционеров и не в последнюю очередь – самого Ленина) был весьма посредственный программный роман пребывавшего в заключении революционера Николая Чернышевского «Что делать?» (1862). Интеллигенция также увлекалась сочинениями французского философа Шарля Фурье[19], рисовавшего в своем воображении картины идеально организованного общества с морями из лимонада и андрогинными растениями, способными совокупляться. У каждой взрослой женщины в таком обществе было бы по четыре любовника или мужа, а сферу искусства и науки представляли бы около 37 миллионов поэтов, столь же великих, как Гомер, и 37 миллионов математиков, столь же гениальных, как Ньютон.
Казалось, у каждого в те дни был План с большой буквы – у всех, кроме Толстого, который к началу 1860-х, укрывшись в своем поместье, писал, охотился, делал детей, разводил свиней, ухаживал за пчелами и устраивал семейные пикники на яснополянских просторах. Нельзя сказать, что ему было наплевать на происходившее в обществе; если верить письмам и дневникам Толстого того времени, социальные проблемы отнюдь не были ему безразличны, но именно по этой причине он старался держаться подальше от идеологических схваток и взаимных обвинений, которые, по его мнению, не только всех раздражали, но и, по сути, вредили России.
На собственном горьком опыте Толстой убедился, что главные истины, касающиеся жизни, невозможно открыть с помощью научных теорий, что даже самый блестящий проект социальной инженерии обречен на провал. Дело в том, что, хотя идея строительства утопии сама по себе заманчива, люди, будучи созданиями несовершенными, не способны существовать в идеальном обществе. Соответственно, Толстой понимал, что все попытки создать рай на земле почти неизбежно будут приводить к прямо противоположному результату. Чтобы убедиться в прозорливости Толстого, достаточно обратиться к истории России ХХ века, когда планы строительства социалистического рая обернулись ужасами тоталитаризма – общественного строя гораздо более жестокого, чем российское самодержавие XIX века, на смену которому он пришел.
Поэтому неудивительно, что Толстой отвергал вошедшее в моду в 1860-х годах убеждение, согласно которому цель беллетристики – продвижение «правильной» социальной повестки дня. Прежде всего люди, разделявшие подобные убеждения, никак не могли договориться о том, какова, собственно, эта повестка дня; при этом само понимание художественной литературы как идеологического инструмента влекло за собой предание анафеме человека, считавшего, что цель искусства – представлять «жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях». Конечно, на практике Толстой не всегда следовал принципам, которые проповедовал, однако в период работы над «Войной и миром» считал, что художественные произведения должны говорить правду о вещах, показывать их такими, каковы они есть, а не такими, какими они, по мнению автора, должны быть. Об этом Толстой напоминает читателям на протяжении всего своего великого романа, гораздо более живого и непредсказуемого, чем обычно соглашаются признать закостенелые сторонники той или иной социальной повестки дня.
Толстой задался вопросом: откуда изначально взялись все эти прогрессивные представления? Он искал ответ в 1850-х годах, погружаясь в российскую историю и, в частности, восхищаясь декабрьским восстанием 1825 года, когда несколько российских офицеров вывели на Сенатскую площадь 30 000 человек, чтобы помешать восшествию на престол Николая I. Это событие произошло всего за три года до рождения Толстого, оно глубоко поражало его воображение, как и воображение многих его современников. Плохо организованное восстание с треском провалилось, нескольких бунтовщиков казнили, а остальных сослали в Сибирь. Тем не менее оно стало горьким подтверждением того, о чем давно подозревало большинство мыслящих граждан России: страна остро нуждается в социальных реформах – но именно в реформах, а не в революции в полном смысле этого слова и не в реализации некоего грандиозного утопического проекта, о чем мечтала радикально настроенная интеллигенция. Графу Толстому была отвратительна сама мысль о том, чтобы наряду с тем пагубным, что имело место в прошлом страны, отбросить и то драгоценное, что было в ее истории.
Увлеченный этими размышлениями, Толстой решил написать роман о декабристе, вернувшемся в 1850-х годах из четвертьвековой сибирской ссылки. Он задумал полемическое произведение, имеющее целью пробудить сочувствие к прогрессивным идеям своего героя и в то же время показать его как человека иных, более благородных убеждений, нежели те крикливые реформаторы, с которыми он столкнулся в изменившейся стране. Как звали героя Толстого? Петр Иванович Лабазов. Это была первая инкарнация не кого иного, как Петра (Пьера) Безухова.
Но как сложились судьбы всех этих благородных людей в дальнейшем? Этот вопрос тоже интересовал Толстого. И если уж на то пошло – каково было их прошлое? Они были выкованы, заключил граф, в горниле наполеоновских походов, и прежде всего в ужасное время потрясений, в том преобразующем 1812 году, когда вся страна – дворяне, крестьяне, правительство, все граждане – объединилась в едином стихийном порыве сопротивления чужеземному завоевателю. Вопреки всем трудностям – или благодаря им – русские испытали чувство национального единства, которого не испытывали никогда ранее и которое им доведется вновь испытать во время Второй мировой, или, как ее принято
