— женин полосатый рушник, и один отправился на восток, другая — на запад.
Девять дней и девять ночей шли они, шли, все вперед и вперед. Спрашивали каждого встречного-поперечного, малого да великого, как бы им завести ребенка. Но на любой совет был один ответ: пробовали уже, толку никакого. Все искали того, кто скажет что-нибудь доселе неслыханное, да никак не находили.
На десятый день встал дед, вышел во двор — лицо умыть и отправиться дальше. Только взял в руки рушник, чтобы вытереть глаза, и что же узрел? Три капли крови на ткани.
«Пора возвращаться, — подумал он. — Одному Господу ведомо, что с моею бабой приключилось».
Пустился дед в обратный путь. Забыл про еду и сон — так старался не опоздать; и вернулся той же дорогой, какой ушел.
— Что стряслось, баба? — вскричал он, увидев свою вторую половину.
— А что со мной могло стрястись, дед? Искала я, стало быть, свой путь и спрашивала у каждого встречного-поперечного, не может ли он научить меня такому средству, чтобы у нас с тобой родился ребенок. Но все мои вопросы и мольбы пропали втуне, зря я мозолила язык. И все-таки я шла вперед, пока не очутилась в большом-пребольшом лесу, какому нет равных, и в его дебрях так заблудилась, что уже не знала, как выйти к людям. Тут передо мною возник старик, такой ветхий, словно про него и смерть, и сам Господь позабыли. Я ему поведала, что искала и как сбилась с пути. Он, согбенный от бремени дней своих, присел рядышком, поговорил со мною и кротким голосом указал, какая дорога ведет к дому, — да и велел возвращаться, ибо Господь услышал наши молитвы.
— Так вот о чем был знак на моем рушнике?
— Выходит, об этом.
Решили они больше не разлучаться, а жить вместе, какой бы горькой ни была эта жизнь.
Через некоторое время баба сказала деду, что чувствует: понесла.
Ай-ай-ай! Видел бы Господь, как обрадовался дед, услышав такую славную новость!
Все ходил туда-сюда, счастливый, и не знал, за что хвататься, что бы такое предпринять.
И вот так дни шли один за другим, пока не миновали девять месяцев — и баба, коей помогала сама Богородица, произвела на свет младенца, милого мальчика, причем с книгой в руке.
На третью ночь, когда пришли урситоареле, вышло так, что дед бодрствовал. Ему, знаете ли, от радости не спалось, за три дня он ни разу не сомкнул глаз, все ходил вокруг бабы, заботился о ней и осведомлялся о самочувствии. Потому-то он и не спал, когда пришли владычицы судьбы, а сидел, забившись в угол, словно бедный родственник.
Когда начали урситоареле прорицать, дед весь обратился в слух и не упустил ни единого словечка.
Сказала старшая из них:
— Это дитя вырастет Фэт-Фрумосом и обретет богатство.
Средняя прибавила:
— Это дитя, когда ему исполнится двенадцать, похитят злые духи.
А младшая завершила:
— Коли спасется это дитя от злых духов, взойдет оно на царский престол.
От таких слов деду в сердце будто острый нож вонзился. Он же, понимаете, никак не мог смириться с тем, что сказала вторая из урситоареле. Им завладела великая тревога, и с того самого момента он начал придумывать, как уберечь своего сынишку от беды.
Рэшинари, пожилая пара. Фото Курта Хилшера, 1933 г.
Kurt Hielscher / Wikimedia Commons
Время шло, ребенок рос, слушался родителей и не выпускал из рук книгу, с которой появился на свет. Он все время ее читал и узнавал что-нибудь новое, так что все вокруг только диву давались, видя такое усердие и ученость.
Когда исполнилось мальчишке девять лет, стал он кладезем знаний. Сам сделался книгой, и все окрестные жители приходили к нему, чтобы разузнать ответы на любые вопросы.
Дед был рад — ну как мог он не радоваться сыну? — а баба от счастья разве что не лопалась, видя, до чего ее мальчик хорошенький, да к тому же такой смышленый. Дед же, сами понимаете, тихонько скрежетал зубами; он-то знал то, что знал, но ни с кем своим знанием не поделился.
Мальчик рос, делался все красивее и умнее. Вся деревня его уважала и слушала, как никого до той поры; а дед с течением времени становился все печальнее.
Когда мальчику должно было исполниться двенадцать, дед уже не мог держаться, правда так и рвалась наружу. Он решил, что пришла пора поведать и остальным, какая судьба предначертана его сыну. И вот как-то вечером, когда сидели они все вместе у огня и веселили друг друга разными небылицами, чтобы скоротать время, дед возьми и скажи обо всем, что услышал от урситоареле.
Ой-ой, баба от горя едва не померла, услышав такие новости; но дед и сын тотчас же вскочили, побрызгали на нее водицей и кое-как, потихоньку, привели в чувство. А потом мальчик призадумался.
Что задумал он, то задумал, и вот через несколько дней поведал отцу, как должно поступить. Отец его слушал, ловя каждое слово, а потом отправился по деревне и всем соседям рассказал: в такой-то вечер, когда сыну исполнялось двенадцать, им надлежало собраться в церкви, чтобы помолиться за избавление мальчика от злых духов. Поговорил и со старым батюшкой, и все пообещали выполнить просьбу деда. На том и порешили.
Настал час, и все окрестные жители — мужчины, женщины, дети да и батюшка — собрались в церкви на молитву. Когда пришли дед с бабой и сыном, все с той же книгой в руке, соседи провели их в середину сборища, а потом начали молиться. Вот они молились, молились, как вдруг церковь наполнилась густым туманом. Тогда все упали на колени, и молитвы их сделались такими яростными, что дрогнул бы и злейший из духов. Туман рассеялся, не причинив никому вреда.
На второй вечер — в тот же час, когда все молились, — вдруг вышло так, что церковь наполнилась мышами простыми да летучими, и в придачу совами, которые заметались туда-сюда, облепили людей и начали кусать куда ни попадя.
Все перепугались, даже батюшка. Тогда дедов сын с книгой в руке упал на колени и стал горячо молиться. Так же поступили сам дед и батюшка, а за ними и все соседи, какие были в церкви. Мыши и всякие летучие гады исчезли без следа.
На третий вечер собрались все и стали молиться — молились, молились, пока к полуночи не содрогнулась церковь, не послышался грохот и рокот, будто над крышей разыгралась
