Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

– вопрос, который мне задал один психиатр из Сан-Франциско.

Во время моей поездки в Сан-Франциско политический потенциал этого, как тогда говорили, движения только начал становится очевидным. Он всегда был очевиден революционному ядру «Диггеров», чьи партизанские таланты тем летом оказались направлены на открытые столкновения и создание чрезвычайных ситуаций; он был очевиден многим «цивильным» врачам, священникам и социологам, которым довелось работать в Хейт-Эшбери, и стал бы очевидным любому, кто потрудился бы расшифровать коммюнике Честера Андерсона с призывом к действию или посмотреть, кто был зачинщиком уличных стычек, которые теперь задают тон всей жизни этого района. Чтобы его разглядеть, не нужно быть политологом. Парнишки из рок-групп разглядели, потому что часто оказывались непосредственными свидетелями событий. «В Парке у трибуны всегда есть человек двадцать-тридцать, – жаловался мне кто-то из Grateful Dead, – готовых собрать толпу и отправиться воевать».

Но особая прелесть этого политического потенциала, по мнению активистов, заключалась в том, что большинству жителей Хейт он был совершенно неочевиден, возможно, потому, что те немногие семнадцатилетние подростки, которым присущ реалистический взгляд на общество, не склонны жить в мареве романтического идеализма. Он не был очевиден и прессе, которая с разной степенью осведомленности освещала «феномен хиппи» как затянувшуюся мальчишескую выходку, или же как культурный авангард, который возглавляют мирные завсегдатаи Еврейской ассоциации молодых людей вроде Аллена Гинзберга, или как сознательный протест (сродни вступлению в Корпус мира) против культуры, которая породила пластиковую пищевую пленку и Вьетнамскую войну. Последняя точка зрения, «они-пытаются-нам-что-то-сказать», достигла своего пика, появившись на обложке «Тайм» («Хиппи презирают деньги – они называют их „капустой“»), и остается пускай невольным, но всё же самым примечательным свидетельством необратимых помех на линии связи между поколениями.

Поскольку сигналы, которые воспринимала пресса, были безупречны с точки зрения политического содержания, растущее напряжение в Хейт-Эшбери никто не замечал даже в тот период, когда там скопилась такая толпа наблюдателей от «Лайф», «Лук» и Си-би-эс, что наблюдали они по большей части друг за другом. Наблюдатели эти на слово верили тому, что говорила молодежь: мол, они поколение, отказавшееся от политической борьбы, поколение вне игр власть предержащих, а «Новые левые» – очередные корыстные выпендрежники. Ergo, никаких активистов в Хейт-Эшбери нет, по воскресеньям проходят всего лишь спонтанные демонстрации, вызванные, как и говорили «Диггеры», жестокостью полиции, бесправием несовершеннолетних, тем, что сбежавшие из дома подростки лишены права на самоопределение, и тем, что люди на Хейт-стрит умирают от голода, что это, если не Вьетнам в миниатюре.

Конечно, активисты – не те, чье мышление давно закоснело, а те, кто разделял творчески-анархический подход к революции, – давно разглядели то, что не смогла увидеть пресса: мы стали свидетелями чего-то очень важного. Мы стали свидетелями того, как кучка жалких необразованных детей отчаянно пыталась создать сообщество в социальном вакууме. Раз увидев этих детей, мы уже не могли закрывать глаза на этот вакуум, не могли больше притворяться, что распад связей в обществе обратим. Это не был привычный бунт поколений. Где-то между 1945 и 1967 годом мы забыли объяснить детям правила игры, в которую нам выпало играть. Быть может, мы и сами перестали верить в эти правила, а может, нам попросту не хватило мужества. Возможно, некому было завести разговор. Эти дети выросли вне заботливой сети двоюродных братьев и сестер, тетушек и бабушек, семейных врачей и добрых соседей, которые передают из поколения в поколение общественные ценности. Эти дети бесконечно переезжали: «Сан-Хосе, Чула-Виста, и вот я здесь». Они не столько бунтуют против общества, сколько ничего о нем не знают и способны лишь выдавать обратно некоторые из наиболее громких его контроверз: Вьетнам, пищевая пленка, таблетки для похудения, атомная бомба.

Они выдают ровно то, что им предлагают. Потому что не верят в слова; слова, как учит Честер Андерсон, – это удел серой массы, а мысль, которой нужны слова, – корыстный выпендреж; их лексикон состоит из банальностей, подсказанных обществом. Я, так уж вышло, до сих пор полагаю, что способность самостоятельно мыслить зависит от владения языком, и не испытываю никакого оптимизма, когда вижу детей, которые, имея в виду, что их родители разошлись, говорят, что они из «неполной семьи». Им шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать лет, они всё младше, целая армия детей, которые ждут, что им подарят слова.

Питер Берг знает много слов.

– Питер Берг здесь? – спрашиваю я.

– Может быть.

– Вы Питер Берг?

– Да.

Причина, по которой со мной он своими словами делиться не спешит, в том, что три из известных ему слов – «вредительство от журналистики». Питер Берг носит золотую серьгу и, пожалуй, это единственный человек в Хейт-Эшбери, которому золотая серьга придает смутно зловещий вид. Он состоит в Мимической труппе Сан-Франциско, члены которой основали Фронт освобождения художников для тех, кто «стремится сочетать творческие порывы с участием в общественно-политическом процессе». Из этой труппы в 1966 году, во время беспорядков в Хантерс-Пойнте, и выросли «Диггеры». Тогда казалось, что раздавать еду и устраивать на улицах кукольные представления, в которых высмеивалась Национальная гвардия, – благое дело. Вместе с Артуром Лишем Питер Берг составляет теневое руководство «Диггеров», и именно он сначала сформулировал, а затем и запустил в прессу весть о том, что летом 1967 года Сан-Франциско наводнят двести тысяч нищих подростков. Наш единственный разговор с Питером Бергом был о том, что он считает меня лично ответственной за подписи к кубинским фотографиям Анри Картье-Брессона в журнале «Лайф», но мне нравится наблюдать за ним, когда он занят своими делами в Парке.

Дженис Джоплин поет с Big Brother and the Holding Company в парке Пэнхендл, почти все вокруг под кайфом, приятная погода, воскресенье, время – где-то от трех до шести, и, как говорят активисты, обычно именно в эти три часа в Хейт-Эшбери что-то случается. И, конечно же, Питер Берг тут как тут. Он с женой, еще шестью или семью людьми, Связным Честера Андерсона, и, что странно, они в блэкфейсе.

Я говорю об этом Максу и Шэрон.

– Уличный театр, – объясняет мне Шэрон. – Должно быть улетно.

Мимы подходят ближе, и странности продолжаются. Во-первых, они бьют людей по голове игрушечными пластиковыми дубинками, а во-вторых, на спинах у них надписи: «СКОЛЬКО РАЗ ВАС НАСИЛОВАЛИ, ВОЛОСАТИКИ?», «КТО УКРАЛ МУЗЫКУ ЧАКА БЕРРИ?» и тому подобное. Они раздают листовки «Коммуникационной компании», которые гласят:

этим летом тысячи не-белых и не-благополучных скитальцев спросят почему вы отказались от того что им недоступно как вы с этим живете и почему ты с длинными волосами не педик они хотят присвоить хейт-стрит любой ценой, ЕСЛИ ВЫ НЕ ЗНАЛИ, К АВГУСТУ ХЕЙТ-СТРИТ ПРЕВРАТИТСЯ В КЛАДБИЩЕ.

Макс читает листовку и встает. «Как-то