более суток заложники подвергались психологической обработке. "Фактически среди заложников формировалось не интуитивное сближение "террорист — жертва", как при стокгольмском синдроме, а некое единое, внушенное корпоративное мышление, — считает психолог Анастасия Гусева. — Освобождение одних и демонстративное избиение других, вежливое обращение и очереди над головами, "кормление" и демонстративное наматывание скотча на бомбы усиливали общее стрессовое состояние, а соответственно, закрепляли и коллективный транс. В результате Бараеву и его помощникам удалось добиться полной управляемости аудитории"[261]. О полной управляемости заложниками речь, конечно, не шла, и в этом отношении согласиться с уважаемым психологом нельзя, но вот то, что наиболее внушаемые заложники действительно подверглись психологической обработке, представляется несомненным.
Пока журналисты брали интервью у террористов, доктор Рошаль и медики Красного Креста оказывали медицинскую помощь заложникам. "Вместе с Рошалем появились еще люди в белых халатах, — рассказывала одна из заложниц. — К ним потянулись за помощью. Появились переносные аптечки. То и дело в зале раздавались вопросы о наличии того или иного лекарства. В основном спрашивали валидол, валерьянку, анальгин, цитрамон, но-шпу. Находившемуся в тот момент на балконе доктору Рошалю я крикнула, что нам нужен преднизол. Он был необходим сидящей с нами рядом женщине, больной артритом, пить его нужно чуть ли не по часам, а мы уже вторые сутки находились здесь в заточении. — Повторите, я запишу, — крикнул в ответ Рошаль. И некоторое время спустя лекарство оказалось в зале. Принесли также салфетки, туалетную бумагу, даже средства личной гигиены. Прокладки, которые теперь были даже в избытке, быстро расхватывались женщинами, и некоторые, как впоследствии оказалось, спаслись благодаря им. Когда в зал пошел газ, женщины пытались дышать через них. Отсюда сразу напрашивается мысль, возможно, наши спецслужбы специально пересылали в зал этот излюбленный объект телевизионной рекламы в таких количествах, заранее зная, что они скоро пригодятся. Но это лишь мои догадки…"[262]
Врачи и журналисты пробыли в захваченном здании около часа; на прощание Бараев еще раз повторил, что, если пленку покажут, он отпустит двенадцать заложников.
В оперативном штабе отснятую пленку внимательно изучили. Было совершенно очевидно, что заявление Бараева пускать в эфир нельзя; дело было даже не столько в том, что это вражеская пропаганда; существовало подозрение, что интервью Бараева содержит сигнал другим террористам вне здания. В этом случае показ пленки мог обернуться новыми крупными терактами, и, как ни мала была такая возможность, ее следовало учитывать. С другой стороны, сильные сомнения вызывало согласие Бараева отпустить за показ интервью заложников; террористы однажды уже обещали отпустить заложников-иностранцев — и обещание свое демонстративно нарушили. Не поступят ли они так и в этом случае?
В конце концов на показ интервью с Бараевым наложили вето. Мотивировка была проста и с юридической точки зрения безупречна: показ интервью нарушил бы российское законодательство о пропаганде экстремизма. В результате в три часа ночи на НТВ показали лишь интервью с заложницами и отдельные кадры бараевского интервью.
Когда террористы увидели, что отснятая пленка продемонстрирована не полностью, они впали в ярость. Как вспоминала Татьяна Попова, "в очередной раз вылетев на сцену, Бараев, явно выйдя из себя и разбив что-то, заорал в зал:
— Все! Надоело! Козлы! Все отсняли, но в эфир не пустили! Всех будем расстреливать! Никаких переговоров!
Стало страшно: нервы у главаря начинают сдавать, и следствием этого может стать все что угодно. Удивительно, но из зала его стали успокаивать, взывая к разуму:
— Сейчас же ночь… Зачем им такой важный материал давать в эфир, когда все спят… Они обязательно утром его покажут…
Это говорили люди, живущие в России, знающие работу наших СМИ, прекрасно понимающие, что никогда Центральное телевидение не пойдет на пособничество террористам. Знали и тем не менее, не впадая в истерику, пытались разрядить обстановку, интуитивно подбирая аргументы, которые бандит еще мог хоть как-то воспринимать"[263].
Уязвленное самолюбие Бараева, по всей видимости, успокоил его заместитель Абу-Бакар. На кону стояло слишком много, чтобы отказаться от проведения операции лишь потому, что телевидение не показало какую-то там пленку: в конце концов, противодействие вполне естественно, и те, за оцеплением, работают не зря. Разработанный специалистами своего дела план операции надлежало выполнять в полном объеме, не внося в него такие сиюминутные и по большому счету бессмысленные коррективы.
Именно это, по всей видимости, сумел он внушить разгневанному Бараеву; кроме того, он грамотно отвлек его внимание. С самого первого дня после захвата заложников террористы вели видеосъемку происходящего внутри зала; по всей видимости, это было необходимо для "отчета" перед заказчиками преступления — такая же практика наблюдалась при проведении терактов на территории Чечни. "Они ходили между рядами, делали ближний и дальний вид, снимали зал с разных сторон, снимали самих себя", — вспоминал один из заложников[264]. Именно эти съемки Абу-Бакар использовал для того, чтобы успокоить Бараева.
"В зале появилась любительская камера, — вспоминала Татьяна Попова, — и один из чеченцев стал снимать происходящее. Долго снимал бомбу, водил камерой по лицам сидящих людей (я на всякий случай наклонила в этот момент голову), снимал девушек-камикадзе… Затем снова появился Бараев и крикнул, почему-то обращаясь к сидящим на балконе:
— Дайте сюда самую маленькую девушку… девочку! Мы поняли, что выбранной ему девочке будет отдана отснятая кассета и ее отпустят. В партере тут же поднялось несколько мам, предлагая своих дочерей… Девочку, очевидно, выбрали, но вот отпустили ее или нет, сказать трудно. Я этого момента не видела"[265].
Чуть позже началась вторая съемка, которую на сей раз осуществляли двое заложников. "Неожиданно из зала к террористам вышла женщина, которая сказала: "Я профессиональный журналист и могу сделать эти съемки лучше, чем вы, и смогу передать их вовне так, чтобы люди узнали о том, что происходит в зале", — рассказал очевидец. — Террористы согласились и дали камеру ей". В качестве оператора тоже выбрали заложника. "Это был седой мужчина. Этот мужчина держал камеру и тоже ходил по залу, делая съемки. Сама женщина сидела на сцене и пыталась разговорить во время этих съемок первые ряды заложников, спрашивая их, что бы они хотели передать, чего им не хватает, что они хотят, чтобы увидели люди"[266].
"Затем на сцене позировал сам Бараев вместе с пухленьким "замполитом", — вспоминала Татьяна Попова. — Опять же они даже что-то говорили в камеру. Так что подготовка сцены и возня с реквизитом не пропали даром — они получили свою съемку, а со временем и эфир… Поскольку впоследствии по телевизору показывали кадры именно этой кассеты"[267].
Кроме того, террористы, созвонившись со своими сообщниками за
