он никогда и не желал. Но при нем была королева, имевшая абсолютную власть над его слабым умом и робкой натурой и обладавшая характером, полностью противоположным его собственному. Этот ангел, столь красочно изображенный в восторженных выступлениях Берка,{225} пусть с некоторым изяществом в своих прихотях, но без здравого смысла, был особой высокомерной, презиравшей необходимость обуздывать себя, нетерпимой ко всему, что противоречило ее воле, стремящейся к удовольствиям и обладавшей достаточной твердостью, чтобы добиться осуществления своих желаний или погибнуть при их крушении. Непомерное увлечение игрой в карты и мотовство королевы, так же как и графа д’Артуа и других членов ее клики, явились существенной причиной опустошения казны, побудившей нацию взяться за реформы. Сопротивление королевы реформам, ее упрямое неразумие и неукротимый дух привели ее на гильотину, а вместе с ней — короля, и ввергли весь мир в пучину преступлений и бедствий, навсегда запятнавших страницы современной истории. Я всегда считал, что не будь королевы, не было бы и революции. Не будь они спровоцированы, не пришли бы в действие и никакие силы. Король шел бы рука об руку с мудростью своих лучших советников, которые, ведомые растущей просвещенностью нашей эпохи, желали бы лишь одного — не отставая от времени, развивать принципы общественного устройства. Событие, которым завершился жизненный путь этих суверенов, я не одобряю и не осуждаю. Я не готов согласиться с тем, что глава нации не может предать свою страну или что он не подлежит наказанию, ни с тем, что там, где нет писаных законов, нет полномочных судов, то нет закона и в наших сердцах, а у наших рук — сил для праведной поддержки добра и исправления зла. Из тех, кто судил короля, многие считали, что он был сознательным преступником; другие — что из-за самого его существования нация постоянно находилась бы в конфликте со сворой королей, которые воевали бы с ней на протяжении жизни целого поколения, которое могло бы в ином случае жить своей собственной жизнью, и что лучше погибнуть одному, чем всем. Я бы не голосовал вместе с этой частью законодателей. Я бы заточил королеву в монастырь, обезвредив ее таким образом, и оставил бы короля на троне, наделив его ограниченной властью и полномочиями, которые, я искренне верю, он в меру своего разумения честно бы отправлял. В таком случае не возник бы вакуум, соблазнивший военного авантюриста захватить власть, и не появилась бы возможность для таких чудовищных преступлений, которые деморализовали все страны мира и уничтожили — и уничтожат еще в будущем — миллионы и миллионы их жителей. Три исторические эпохи отмечены полным угасанием морали народов. Первая — эпоха Александра{226} и его преемников. Вторая — эпоха преемников первого Цезаря.{227} Третья — наше время. Она началась с раздела Польши,{228} затем последовала Пильницкая декларация,{229} после чего — сожжение Копенгагена.{230} Далее последовали чудовищные преступления Бонапарта,{231} который делил мир по своему усмотрению, опустошал его огнем и мечом. Теперь — сговор королей, преемников Бонапарта, кощунственно окрестивших себя Священным союзом{232} и идущих по стопам своего заточенного лидера. Правда, пока они открыто и полностью еще не узурпировали власть над другими народами; однако там, где это возможно, с помощью своих армий они контролируют разрешенные ими формы правления, храня
in petto{233} порядок и размах замышляемых ими будущих узурпаций. Но пора мне закончить отступление, к которому меня в свое время привели размышления о преступных страстях, из-за которых мир лишился благоприятной возможности спастись от тех бедствий, которые его постигли.
Г-н Неккер уже находился в Базеле, когда его догнало письмо короля с приглашением снова занять пост, который он только что оставил. Он возвратился незамедлительно. Поскольку все другие министры ушли в отставку, было создано новое правительство, а именно: Сен-При и Монморен были восстановлены на своих постах, архиепископ Бордосский{234} был назначен хранителем печатей, Латур дю Пен{235} — военным министром, Ла Люзерн — морским министром. Полагали, что последний был назначен благодаря дружбе с Монмореном, поскольку, несмотря на расхождения в политике, они оставались верными своей дружбе, а Люзерн, хотя и не очень способный, считался честным человеком. В состав Совета был включен и принц Бово.{236}
Поскольку семь принцев королевской крови, шесть бывших министров и еще многие из высшей аристократии бежали, а теперешние министры, за исключением Люзерна, принадлежали к народной партии, все члены правительства работали пока в полном согласии.
Вечером 4 августа по предложению виконта Ноайя,{237} шурина Лафайета, Собрание отменило все титулы, все оскорбительные феодальные привилегии, десятину и доходы священников, все привилегии провинций и, наконец, весь феодальный порядок в целом. Аббат Сиейес решительно возражал против отмены десятины, однако его ученые и логичные доводы остались без внимания, а уважение к нему уменьшилось из-за эгоизма (десятина была ему выгодна), который он выказал на фоне великодушного отказа от своих прав других членов Собрания. Много дней ушло на то, чтобы облечь в форму законов упразднение многочисленных стародавних несправедливостей. После этого депутаты приступили к предварительной работе над Декларацией прав. Поскольку мнения относительно принципов этого документа большей частью совпадали, он был сформулирован весьма свободно и принят подавляющим большинством голосов. Затем они создали комитет по подготовке конституции, который возглавил архиепископ Бордосский. В своем письме от 20 июля он в качестве председателя комитета просил меня посетить их заседания и принять участие в обсуждениях. Я отклонил предложение, сославшись на то, что я аккредитован при короле как главе нации, что мои полномочия ограничиваются интересами моей страны и не позволяют мне вмешиваться во внутренние дела той страны, в которую я прибыл лишь с определенной миссией. Проект конституции обсуждался по разделам и время от времени по мере их согласования докладывался комитетом. Первый раздел касался общей структуры правления. Все единодушно согласились, что она должна состоять из трех структур: исполнительной, законодательной и судебной власти. Но когда перешли к второстепенным вопросам, произошло столкновение различных нюансов мнений, и резко обозначившийся раскол разделил патриотов на группы с противоречивыми принципами. Первый вопрос: «Нужна ли королевская власть?» — не встретил открытой оппозиции и все с готовностью согласились, что Франция будет монархией и притом наследственной. «Должен ли король обладать правом налагать вето на законопроект? Должно ли это вето быть абсолютным или только приостанавливающим? Должны ли существовать две законодательные палаты или только
