доброжелательных людей и не видел большего тепла и преданности в их разборчивой дружбе. Их доброта и дружеское отношение к иностранцам не имеет себе равных, а парижское гостеприимство превосходит все, что я могу себе представить осуществимым в большом городе. Кроме того, их достижения в науке, общительность их ученых, вежливость в обращении, легкость и живость, с которыми они ведут беседу, придают их обществу такую привлекательность, которую вы нигде больше не встретите. Сравнивая Францию с другими странами, мы получим такое же доказательство ее превосходства, какое получил Фемистокл после битвы при Саламине.{249} Каждый из генералов высказался за то, чтобы первую награду за храбрость вручили ему самому, а вторую — Фемистоклу. Так что спросите поездившего по свету жителя любого государства: «В какой стране вы хотели бы жить?» — «Конечно, в своей, где все мои друзья и близкие, с которой связаны самые первые и самые лучшие привязанности и воспоминания моей жизни». — «Ну, а если не на родине, то где еще?» — «Во Франции».
26 сентября я выехал из Парижа в Гавр, где из-за неблагоприятного ветра мне пришлось задержаться до 8 октября. Тот день и 9 октября ушли у меня на то, чтобы перебраться в Каус, куда за мной должен был зайти корабль «Клермон» под командой кап. Колли. Но здесь нас снова задержали неблагоприятные ветры. Мы отплыли только 22 октября, а прибыли в Норфолк 23 ноября. По пути домой я несколько дней провел в Эппингтоне, в графстве Честерфилд, у моего друга и родственника г-на Эпписа.{250} Находясь там, я получил срочное письмо от президента, генерала Вашингтона, в котором он предлагал мне стать государственным секретарем. Я воспринял его предложение с искренним сожалением. Мне хотелось вернуться в Париж, где я оставил все свои домашние вещи, как будто и не собирался уезжать, хотелось увидеть конец революции, которая, как я тогда полагал, несомненно и успешно завершится меньше чем за год. После этого я хотел вернуться домой, отойти от политики, в которую меня ввергли обстоятельства времени, погрузиться в лоно семьи и друзей и посвятить себя занятиям, более подходящим моему уму. В своем ответе от 15 декабря я откровенно рассказал президенту о своих планах и о том, что предпочел бы возвратиться в Париж. Но я заверил его, что если будет сочтено, что на службе в правительстве я принесу больше пользы, я готов без колебаний пожертвовать своими наклонностями и принять это назначение. Я предоставил решение ему самому. 23 декабря я прибыл в Монтичелло, где я получил второе письмо президента. Он по-прежнему хотел, чтобы я занял пост государственного секретаря, но предоставлял мне возможность остаться на том же посту, если я не смогу примириться с его нынешним предложением. Это заставило меня смирить свое нерасположение, и я принял новое назначение.
Пока я был дома, моя старшая дочь счастливо вышла замуж за старшего сына Рандолфов,{251} живших в Тукахо, — умного, образованного и благородного молодого джентльмена, который позднее занял достойное место в федеральном правительстве и очень достойное — в своем родном штате. 1 марта 1790 года я выехал из Монтичелло в Нью-Йорк. В Филадельфии я посетил почитаемого и любимого мной Франклина. Тогда он находился на одре болезни, с которого он уже никогда не поднялся. Мое недавнее возвращение из страны, в которой у него осталось так много друзей, подвергавшихся опасностям общественных потрясений, вызвало у него сильное желание узнать о том, какое участие они приняли в событиях, к какому направлению примкнули и какова их дальнейшая судьба. Он вспомнил их всех одного за другим с живостью и быстротой почти чрезмерными для его сил. Когда после всех ответов на его вопросы наступила пауза, я сказал ему, что с удовольствием узнал о том, что со времени своего возвращения в Америку он был занят подготовкой для мира истории своей жизни. «Я не стану много говорить об этом, — сказал он, — но дам вам образец того, что я оставлю». И он велел своему маленькому внуку (Уильяму Бейчу{252}), стоявшему у постели, подать ему со стола указанные им бумаги. Мальчик подал бумаги, и доктор, вручая их мне, попросил взять их с собой и прочитать на досуге. Это была пачка сложенных пополам листов бумаги, исписанных крупным размашистым почерком, очень похожим на почерк д-ра Франклина. Бегло взглянув на бумаги, я сложил их, сказав, что воспользуюсь разрешением прочитать их и верну их в сохранности. «Нет, оставьте их у себя», — сказал он. Не поняв, что он имеет в виду, я снова посмотрел на бумаги, сложил их так, чтобы они поместились в мой карман, и снова повторил, что непременно верну их. «Нет, — сказал он, — оставьте их у себя». Я положил их в карман и вскоре ушел. Он умер 17 числа следующего месяца. Когда я узнал, что все свои бумаги он завещал своему внуку Уильяму Темплу Франклину,{253} я немедленно написал последнему, что располагаю бумагами, которые должен считать его собственностью, и что я готов передать их по его требованию. Он сразу же приехал в Нью-Йорк, явился ко мне за бумагами, и я отдал их ему. Пряча бумаги в карман, он небрежно заметил, что у него есть не то их оригинал, не то еще одна копия — не помню, что именно. Последняя фраза сильно поразила меня, и я впервые подумал, что доктор Франклин хотел, вероятно, доверительно передать мне эти бумаги на хранение, и я поступаю неправильно, расставаясь с ними. Я еще не видел опубликованного внуком собрания работ доктора Франклина и поэтому не знал, есть ли этот документ среди них. Мне сказали, что его там нет. Документ этот содержал отчет о переговорах между доктором Франклином и британским правительством, когда он пытался предотвратить последовавшую затем вооруженную борьбу. Переговоры состоялись благодаря вмешательству лорда Хау и его сестры, кажется, леди Хау, хотя я могу и ошибиться, называя ее титул.{254}© Лорд Хау, очевидно, хорошо относился к Америке и очень хотел предотвратить разрыв. Его близость к доктору Франклину и связи в правительстве побудили его стать посредником между ними, и в этом, вероятно, ему помогала его сестра. С их помощью передавались предложения и следовавшие на них ответы доктора Франклина и правительства друг другу, при этом брат и сестра настаивали на важности взаимных уступок для сохранения мира и связей между обеими странами. Я помню, что ответы лорда Норта были сухими, неуступчивыми, в духе требования безоговорочного подчинения, и выдавали абсолютное безразличие
