и другие его постановления, они бы назвали его постановлением. Но они назвали его
конституцией, что
ex vi termini{381} означает «акт, стоящий над властью обычной легислатуры». Я отвечаю на это, что
constitutio, constitutum, statutum, lex — взаимозаменяемые термины.
Конституцией называется то, что создано правителем.
Постановлением — то, что вновь повторено либо предписано императорами.
Статутом называется то же, что и закон.[142]
Конституция и
статут были первоначально терминами гражданского права[143] и оттуда были введены церковными авторами в английское право. Так в 1-м параграфе 19-го статута, принятого в 25-й год царствования Генриха VIII,{382}
конституции и
постановления используются как синонимы. Термин
конституция имеет много других значений в физике и политике; но в юриспруденции всякий раз, когда он применяется к любому акту легислатуры, он неизменно означает статут, закон или постановление, как и в данном случае. В таком случае никакого вывода об ином значении этого термина не может быть сделано из самого факта принятия такого названия акта: наоборот, мы можем заключить, что добавляя к нему еще и термин — синоним постановления или статута, делегаты и подразумевали, что это будет постановлением или статутом. Но какое значение имеет, что они имели в виду, если сами их полномочия отрицаются?
Если они намеревались сделать больше, чем на то имели право, давало ли это им нужные полномочия? Не название, а полномочия делают закон обязательным. Лорд Кок{383} говорит: «та статья 5-го статута, принятого в 11-й год царствования Ричарда II,{384} которая гласит, что никто не должен пытаться отменить любое принятое в то время постановление, отменена и лишена силы, поскольку такое ограничение противоречит юрисдикции и власти парламента» (4. inst. 42) и далее: «хотя различные составы парламента пытались ограничить власть своих преемников, они все-таки не смогли осуществить этого на деле, поскольку последующий парламент всегда имеет полномочия отменить, приостановить, квалифицировать, толковать или аннулировать решения предшествующего парламента целиком или в любой части, несмотря на любые содержащиеся в нем слова об ограничении, запрещении или наказании; поскольку это принцип законов парламента: „последующие законы аннулируют принятые ранее законы, которые им противоречат“» (4 inst. 43).{385} — Для того чтобы избавиться от магии, якобы содержащейся в слове конституция, давайте преобразуем его в определение, которое дают ему те, кто думает, что оно выше силы закона; и давайте предположим, что конвент вместо того, чтобы заявить: «Мы, обычная легислатура, принимаем конституцию», заявил: «Мы, обычная легислатура, принимаем акт, превышающий полномочия обычной легислатуры». Не показывает ли это абсурдность подобной попытки? 3. Но, говорят они, народ согласился, и это дало легислатуре полномочия, превышающие закон. Действительно, народ не восстал против этого. Но было ли это время народных восстаний? Должно ли благоразумное согласие, данное в критический момент, истолковываться как поддержка любого незаконного действия, совершенного в это время? Кроме того, почему люди должны были восстать? На ежегодных выборах они избрали депутатов сроком на год, с тем чтобы те осуществляли обычную законодательную власть и руководили той великой борьбой, в которую они были вовлечены. Эти депутаты посчитали, что борьбу лучше всего можно будет вести с помощью организованного правительства. Поэтому они среди прочих законов приняли постановление о правлении. Они не предполагали назвать его бессрочным и неизменным. Они хорошо понимали, что не в их силах сделать его таким, что мы избрали их не для этого и что выбирали мы их тогда, когда мы и не думали о таких целях. Замышляйся нами неизменяемая форма правления, мы, может быть, выбрали бы и других людей. Поэтому у народа не было причин поднимать восстание. Но к каким опасным последствиям должен привести этот довод! Дает ли покорное подчинение колоний различным законодательным актам, изданным Великобританией в ранний период нашего существования, подтверждение этим актам и наделяет ли их властью народа настолько, чтобы сделать их неизменяемыми, а наше нынешнее сопротивление — ошибочным? Должен ли народ бунтовать по каждому случаю превышения власти легислатурой или его молчание должно истолковываться как наделение ее такой властью? Если так, то сколько уже восстаний должно было у нас произойти? Наверняка уж по одному на каждую сессию ассамблеи. Другие штаты Союза посчитали, что для того, чтобы сделать невозможным изменение формы правления обычными актами ассамблеи, народ должен делегировать лиц, наделенных особыми полномочиями. Соответственно они избрали специальные конвенты для создания форм правления и установления своих правительств. Тогда отдельные лица в нашем штате, придерживающиеся противоположного мнения, должны обладать нужной скромностью, чтобы предположить, что они, быть может, неправы, а остальная Америка — права. Но если даже есть только возможность их неправоты, если даже остается только правдоподобным сомнение относительно действительности постановления о правлении, не лучше ли устранить такое сомнение, дав этому постановлению такое основание, которое никто не будет оспаривать? Если они правы, нам нужно будет только лишний раз созвать конвент. Если неправы, то они подвергают нас опасности вообще не иметь никаких фундаментальных прав. Правда, сейчас не время обсуждать формы правления. Когда враг внутри нас, главная задача — изгнать его. А когда это будет сделано, когда воцарится мир и нам будет предоставлен досуг для укрепления в хороших формах тех прав, за которые мы проливали кровь, пусть же тогда никто не окажется настолько ленив, чтобы не затруднить себя еще немного и не устранить все сомнительное. Если требуется что-нибудь еще для того, чтобы убедить в целесообразности созыва конвента в надлежащее время для закрепления нашей формы правления, пусть это будет следующее соображение. 6. Что ассамблея обладает властью определять кворум своего собственного состава, который может осуществлять законодательную деятельность для нас. После установления новой формы правления она придерживалась «закона большинства», основанного как на обычном праве, так и общей справедливости.[144] Это естественный закон любого собрания людей, число которых не установлено каким-либо другим законом.[145] Некоторое время ассамблея для принятия закона продолжала требовать присутствия большинства своих членов. Но Британский парламент устанавливает свой собственный кворум; наши прошлые ассамблеи — свой собственный; а один прецедент в пользу власти сильнее, чем сто против нее. Поэтому Палата депутатов недавно проголосовала за то, чтобы во время нынешнего опасного вторжения сорок ее членов составляли кворум, необходимый для работы.[146] К этому ее побудило опасение, что иначе палата не сможет собраться. Но эта опасность не могла позволить ей называть такой состав палатой, каковой он и не является. И если она может установить один кворум, то может установить и другой
