Автобиография. Заметки о штате Виргиния - Томас Джефферсон

Индейцы, хотя и не имели таких благоприятных возможностей, часто на своих трубках вырезают фигурки, не лишенные художественного замысла и достоинств. Они рисуют животных, растения, пейзажи, как бы доказывая существование у них задатков, которые нуждаются только в развитии. Они изумляют вас вспышками самого высокого ораторского искусства, как бы подтверждая силу их ума и чувств, яркость и возвышенность их воображения. Но до сих пор я ни разу не смог обнаружить, чтобы чернокожий высказал мысль выше уровня простого пересказа, не видел у них ни малейших признаков существования искусства живописи или скульптуры. Музыкально они, как правило, более одарены, чем белые, обладают хорошим слухом и чувством ритма, установлено, что они способны сочинить простой мотив.[149] Окажется ли им под силу сочинение более сложных мелодий и композиций, еще не доказано. Часто наиболее трогающие поэтические строки рождает страдание. Бог свидетель, страданий у чернокожих достаточно, но поэзии нет. Особенно вдохновляет поэта любовь. Их любовь страстная, но она зажигает лишь чувства, а не воображение. Да, религия дала Филлис Уэйтли,{396} но не смогла дать поэта. Опубликованные под ее именем сочинения не выдерживают критики. Для нее герои «Дунсиады»{397} — то же, что Геракл — для автора этой поэмы. Игнатиус Санчо{398} достиг большего в своих сочинениях, однако его письма делают больше чести его сердцу, чем разуму. Они дышат чистейшей дружбой и всеобщим человеколюбием и показывают, в какой огромной степени последнее может соединяться с сильным религиозным рвением. У него часто встречаются удачные обороты, а стиль его легок и понятен, за исключением тех случаев, когда он принимается сочинять так, будто смешивает эль и имбирное пиво. Однако его воображение, необузданное и экстравагантное, постоянно выходит за рамки здравого смысла и вкуса, и в потоке его причуд оно оставляет след мысли столь же несвязной и необычной, как след метеора в небе. Его темы могли бы вести к трезвому размышлению, но мы видим, что чувство у него всегда заменяет доказательность. В целом, хотя мы и ставим его на первое место среди тех чернокожих, которые представили себя на суд общественности, все же, когда мы сравниваем его с писателями, и особенно эпистолярного жанра, той расы, среди которой он жил, мы вынуждены поместить его в самом конце списка. Этот критический разбор исходит из того, что опубликованные под его именем произведения принадлежат ему самому, и ничья рука не вносила в них исправлений, что, впрочем, непросто выяснить. Улучшение умственного и физического развития негров в первом поколении их смешения с белыми отмечено всеми и доказывает, что неравенство их способностей не является следствием только условий их жизни. Мы знаем, что у римлян, особенно в эпоху Августа,{399} положение рабов было намного плачевнее, чем положение чернокожих на Американском континенте. Мужчины и женщины содержались раздельно, потому что вырастить ребенка хозяину обходилось дороже, чем купить его. Катон{400} за небольшую снисходительность к своим рабам в этой частности получал от них определенную плату.[150] Но в нашей стране рабы размножаются так же быстро, как и вольные жители. Их положение и нравы делают общение полов почти не имеющим ограничений. — Тот же Катон по экономическим соображениям всегда продавал своих больных и престарелых рабов. Посетившему его ферму рабовладельцу он дает для неукоснительного соблюдения совет: продавать старых волов, старые повозки, старые инструменты, старых и больных слуг и вообще любую вещь, ставшую бесполезной. «Vendat boves vetulos, plaustrum vetus, ferramenta, vetera, servum senem, servum morbosum, & si quid aliud supersit vendat»[151]{401} Американские рабы не могут причислить такое к обидам и оскорблениям, которые им приходится испытывать. Бросать на произвол судьбы на Эскулаповом острове посреди Тибра{402} больных рабов, лечение которых могло бы стать обременительным, было обычной практикой.[152] Император Клавдий{403} своим эдиктом даровал свободу рабам, которые выживут там, и первым объявил, что если кто-либо предпочтет скорее убить раба, чем отправить его туда, тот будет считаться убийцей. Бросить раба на произвол судьбы — это преступление, случаев которого у нас не было, а если бы это еще и заканчивалось смертью, то и каралось бы у нас смертной казнью. Известно, что некий Ведиус Поллио в присутствии Августа отдал своего раба на съедение рыбам за то, что тот разбил бокал.[153] У римлян обычным способом допроса рабов была пытка. У нас же считают лучшим вообще не обращаться к их показаниям. Если убивали хозяина, то все рабы в его доме и поблизости от него, на расстоянии звука голоса, приговаривались к смерти. У нас наказанию подвергаются только виновные, и для доказательства их вины нужны такие же веские улики, как и для доказательства вины свободных людей. И все же, несмотря на эти и другие обескураживающие обстоятельства, у римлян их рабы часто становились их самыми выдающимися художниками. Они также настолько преуспевали в науках, что обычно их использовали как домашних учителей для детей их хозяев. Эпиктет,{404} (Диоген,{405} Федон{406}), Теренций{407} и Федр{408} были рабами. Но они были людьми белой расы. Тогда значит, не условия их жизни, а природа наделила их высокими качествами. — Независимо от того, подтвердят или нет дальнейшие наблюдения это предположение о том, что природа, наделяя чернокожих умственными способностями, была не очень щедра, я считаю, окажется, что она их не обидела дарованиями сердца. Склонность к воровству, за которую их клеймят, должна объясняться их положением, а не отсутствием морального чувства. Человек, во благо которого не существует никаких законов о собственности, возможно, чувствует себя менее обязанным уважать законы, созданные для блага других. Ведь когда мы отстаиваем в споре самих себя, мы прежде всего заявляем как принцип: чтобы законы были справедливыми, они должны давать соответствующие права, а без этого они — просто произвольно установленные правила поведения, основанные на силе, а не на сознании. И вот я предлагаю хозяину рабов решить вопрос о том, не были ли религиозные заповеди, запрещающие нарушать право собственности, созданы так же для него, как и для его раба? И не может ли раб столь же оправданно взять немного у того, кто отнял у него все, как и убить того, кто намеревается убить его? Та истина, что изменение условий, в которые поставлен человек, должно изменить и его представления о добре и зле, не