Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

И несмотря на все это — только на Солженицына при Путине так нападают. Хорошо, это даже можно считать нерукотворным памятником ему — он ведь хотел, чтобы люди в России управляли своей жизнью сами, пропагандировал культуру земств, местное самоуправление, и если люди на низовом уровне протестуют против навязываемого с федерального верха культа Солженицына, то «не по лжи» живут именно они, враги Солженицына, а не лояльная ему власть, которая ставит ему памятники теми же методами и в том же стиле, в каком когда-то увековечивала Сталина и Ленина. Это можно было бы считать посмертным солженицынским парадоксом, если бы не особенности нынешнего российского мироустройства, которое и парадоксы признает только в том случае, если они завизированы и одобрены соответствующими инстанциями.

Тут очень важно иметь в виду, что Солженицына атакует не та народная стихия, которую сам он любил и уважал. С тверским граффити воюют депутаты-коммунисты — люди из той партии, которая по окрику Кремля привычно замолкает и готова даже снять с выборов собственного кандидата-фаворита — КПРФ очень послушна, это не нуждается в доказательствах, но только в случае Солженицына эта послушность куда-то испаряется, и коммунисты воюют с покойным писателем, как будто никто не может их остановить. С ростовским памятником воевало кургиняновское движение — тоже структура более чем лоялистская, и чтобы ее остановить, достаточно тоже одного звонка, но никто не позвонил. Если бы на памятнике во Владивостоке повесили табличку «Путин вор» или «Навальный 2018», ее никто бы и сфотографировать не успел, местные «эшники» схватили бы человека с табличкой еще до того, как он приблизился к памятнику. А тут — как будто бы островки абсолютной свободы возникают именно вокруг Солженицына. Шаг влево, шаг вправо — и никакой демократии нет, демократия локализована только там, где увековечивают Солженицына — против него протестовать можно, за это никому ничего не будет. Любое надругательство над его памятью происходит как минимум при молчаливом одобрении властей.

Российские лоялисты не смеют посмертно обижать Анатолия Собчака — человека, при котором вообще-то Петербург находился на грани голода и превратился в криминальную столицу России. Вне посягательств — могила Ельцина и его мемориальный центр-музей с памятником в Екатеринбурге; более того, зная неоднозначное отношение общества к первому президенту России, власти сразу после открытия памятника выставили возле него постоянный пост ДПС, следящий не столько за обстановкой на дороге, сколько за сохранностью памятника. Способов уберечь память спорной, но дорогой для Кремля фигуры существует множество, и то, в каком положении сегодня оказалась память о Солженицыне, свидетельствует только о том, что имеющиеся в ее распоряжении механизмы защиты власть сознательно не хочет использовать, когда речь идет об авторе «Жить не по лжи». Это именно нарочно навязанная ему посмертная роль — роль спорной фигуры, память о которой власть хранит вопреки воле общества. Он умер лоялистом, но посмертно его выталкивают в оппозиционеры — умом понимая, что нобелевские лауреаты, обнимавшиеся с Путиным, на дороге не валяются, власть соблюдает все формальности, связанные с его памятью, но реальное отношение к нему у людей, ставящих ему памятники, осталось на уровне 1974 года, когда на партсобраниях в школах КГБ им читали закрытые письма о том, что он обелял власовцев и бандеровцев. Умом уважая его, сердцем они его ненавидят и, не решаясь сами повторять советскую брань по его адресу, отдают ее на аутсорсинг своему мурзилочному гражданскому обществу. В декабре Путин откроет памятник Солженицыну, а потом какие-нибудь нодовцы, шагу не способные ступить без полицейской поддержки, обольют его краской, и в газетах напишут — ну да, спорная фигура.

Александр Солженицын (2)

«Хэллоу, бойз энд герлз, ай эм Солженицын» — это весна девяносто четвертого, какой-то кавээнщик с накладной бородой и во френче приплясывает в телевизоре, изображая вернувшегося в Россию Солженицына, зал счастливо смеется, шутка всем понятна. Российские газеты перепечатывают карикатуру из Financial Times, иллюстрирующую редакционную статью «Славянский Хомейни в непредсказуемой стране» — нарисован бородатый Солженицын в мусульманских одеждах, бредущий по улице среди нищих и солдат в ушанках, в конце улицы догорает московский Белый дом. Его заранее ждали именно таким — оторванным от российской реальности иностранцем, изображающим русского, но не похожим на русских. Каждый его жест и каждое его слово к тому времени уже были описаны в известной книге Войновича, по которой как будто и писался сценарий его возвращения — через Аляску во Владивосток и дальше по России на поезде с обязательными почти предвыборными встречами на каждой станции, подробными телевизионными отчетами об этих встречах, а потом, когда уже добрался до Москвы, — ежевечерние проповеди в общенациональном телеэфире. «На Алтае рождаются желтые дети. Никто не знает, что это за болезнь, но они желтые», — делился он впечатлениями от поездки в передаче «Взгляд», и ведущий Александр Любимов делал вид, что ему интересно: «Желтые? Что вы говорите!» Осенью он выступит в Госдуме — первой, рыбкинской. Скажет, что «народная масса обескуражена», призовет к возрождению земств и к «сбережению народа». Зал будет смеяться в ответ.

Сегодня «сбережение народа» — любимый лозунг президента Путина, с которым у Солженицына в последние годы жизни, как считается, сложились добрые отношения, специально для школьников издан сокращенный «Архипелаг ГУЛАГ», именем Солженицына назвали университет в Ростове и улицу на Таганке, вдова Наталья Дмитриевна заседает в путинском литературном собрании рядом с потомками Достоевского и Толстого, а в юбилейные дни по телевизору опять показывают сериал «В круге первом», в котором Глеба Нержина играет Евгений Миронов, в нескольких эпизодах озвученный самим Солженицыным. Среди последних прижизненных изданий Солженицына была выпущенная в 2007 году «Российской газетой» брошюра о Февральской революции, я ходил на презентацию, вместо автора пришел Владислав Сурков, который объяснял, что Александр Исаевич имеет в виду, что демократам нельзя блокироваться с нацболами (тогда существовала коалиция «Другая Россия», где были Лимонов и Каспаров и с которой по должности боролся Сурков). Скучное казенное признание, как Горький при советской власти, но если бы этого признания не было, не было бы вообще ничего, разве что словечко «неполживость», любимое кремлевскими блогерами, которые неполживостью (от «Жить не по лжи») называют реальное или мнимое, неважно, лицемерие либеральной интеллигенции. И все.

В системе отношений постсоветской интеллигенции с окружающей реальностью Солженицын оказался объективно лишним, и посмертную его судьбу вполне можно считать более трагической, чем привычные и общеизвестные биографические эпизоды, включая лагерь, ссылку и изгнание. Главным общенациональным классиком он мог бы быть в стране, пережившей десоветизацию и строительство нового государства, отрефлексировавшей всю свою историю, оплакавшей убитых и воспевшей героев, а этого ничего не случилось, и в результате — классик есть, а страны для него нет. Если изъять Солженицына из постсоветской истории России, она не изменится никак. Путин обошелся бы цитатами из философа Ильина, сериал с Евгением Мироновым сняли бы по какой-нибудь другой книге, Сурков, пугая аудиторию нацболами, ссылался бы на кого-то еще. Ну да, и слова «неполживость» бы тоже не было, но ведь невелика потеря.

Судьба Солженицына — вот этого автора цитат для Путина и книг для школьной программы, проигрывающего на конкурсе читательских симпатий даже Лилианне Лунгиной, — может считаться самой наглядной и самой понятной иллюстрацией к тому, что в России никогда ничего хорошего не произойдет и что даже поговорка про «нужно жить долго» не спасает. Но есть еще судьба