Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

В той же книге Судоплатов подробно и безо всякого намека на покаяние рассказал об убийстве Льва Троцкого — операцию готовил международный отдел НКВД во главе с Наумом Эйтингоном, а осуществил испанец Рамон Меркадер, выдававший себя за троцкиста Жака Морнара — ледоруб, долгие годы в мексиканской тюрьме, потом жизнь в Москве и Гаване под именем Рамона Ивановича Лопеса и секретное звание Героя Советского Союза, могила с геройской звездой на надгробии на Кунцевском кладбище Москвы — сейчас эта шпионская история кажется канонической и образцовой, но стоит иметь в виду, что в известном ныне виде первым ее описал двадцать лет назад пожилой постсоветский мемуарист, и об убийстве Троцкого как о блестящей спецоперации узнало именно российское общество первой половины девяностых — деморализованное, фрустрированное, и если не мечтающее о реванше, то, по крайней мере, копившее эту мечту в самых пассионарных маргинальных кругах. Медийный и идеологический мейнстрим отрицал тогда все советское. Даже самые бесспорные эпизоды истории коммунистического прошлого — победа 1945 года, полет Гагарина, атомный проект, — выглядели спорными и неоднозначными или просто оказались спрятаны в тень. На таком фоне рассказ старого бериевского соратника о блистательных спецоперациях, устроенных по тому же принципу, что и частые во времена выхода книги Судоплатова заказные убийства, выглядел отчаянной попыткой создать альтернативный национальный миф о том, что когда-то государство, может быть, и не уделяло должного внимания вопросам морали, но, по крайней мере, в технологии проявляло себя безупречно — ледорубом по голове или бомбой в конфетной коробке.

Это важно: перед нами мифология именно постсоветская. В советских учебниках истории убийства Троцкого и Коновальца (а тем более — Михоэлса, а тем более — Валленберга) не подавались как героические страницы славного пути, более того — сообщая об убийстве Троцкого, «Правда» (редакционную статью правил лично Сталин) делала акцент на том, что лидера оппозиции убил один из его ближайших соратников и единомышленников. Не «Ура, ура, наша разведка устранила опасного врага», а «Троцкий запутался в собственных сетях, его убили его же сторонники». Даже сталинский режим, каким бы аморальным он ни был, не решался признать вслух, что он практикует бессудные убийства за границей — публичную ответственность за поступок Меркадера советское государство на себя так и не взяло до самой своей последней минуты. Но время стирает нюансы, и первый подробный рассказ о внесудебных расправах советского режима, написанный их непосредственным участником без тени раскаяния и сожаления, стал для постсоветской России каноническим образцом жанра. Судоплатов умер скандальным мемуаристом, но сейчас кажется, что именно он, а не Сорокин и не Пелевин, стал тем автором, который сочинил и сформулировал современную нам Россию. Сегодня Россией правят офицеры советской госбезопасности, служившие на незначительных должностях в СССР и в соцстранах (прежде всего ГДР) в самые последние годы существования советской империи. Когда все рухнуло, им было слегка за тридцать. Теперь им около семидесяти, и понятно, что их постсоветский опыт обширнее, значительнее и свежее смутного и полузабытого советского, и для того же Путина годы в петербургской мэрии значат гораздо больше, чем краткий и давний опыт службы в ГДР. То, что случилось с Сергеем и Юлией Скрипалями, а пятнадцать лет назад с Зелимханом Яндарбиевым, не имеет никакого отношения к советской разведывательной и политической культуре, и готовность официальной Москвы брать на себя ответственность за эти крайне спорные поступки (а прошлогодняя презентация «Петрова и Боширова» — это образцовый случай именно взятия на себя той ответственности, от которой при желании можно было еще долго уклоняться) происходит именно из невозможного в советские годы «да, это мы» применительно к убийствам Троцкого, Коновальца и других врагов советского государства. То, что происходит теперь — это чисто постсоветские практики, основанные на реваншистской мифологии девяностых, и чтобы понять диверсионную логику постсоветской России, нужно читать Судоплатова, понимая, что перед нами текст, написанный именно в девяностые, то есть такой мемуарный «Брат-2», укорененный именно в годах национального унижения, а не доисторического величия.

Александр Солженицын

11 декабря исполняется сто лет Александру Солженицыну, и, кажется, вот старт торжеств — в Твери недорисованное граффити с портретом писателя и подписью «Жить не по лжи» закрашивают, а на художника составляют административный протокол. Картины на торцах хрущевских и брежневских пятиэтажек с некоторых пор — очень распространенная и поощряемая властями форма городского малобюджетного благоустройства, и обычно такие изображения наносятся на стены без скандала и протестов, но тут, видимо, особый случай. Жильцы собирают подписи против, подключаются местные власти — в общем, спорная ситуация, требующая компромиссного разрешения.

И это уже не первый раз, когда именно Солженицын оказывается героем спорной ситуации, связанной с городским благоустройством. Прошлой осенью после голосования на «Активном гражданине» жители Ростова-на-Дону отказались от установки памятника Солженицыну в городе, в котором он закончил университет. Когда памятник Солженицыну открыли во Владивостоке, из которого он начал свое путешествие по России после возвращения из эмиграции, на следующее же утро на груди бронзового писателя появилась табличка «Иуда» — ее повесил местный активист, добивающийся установки именно на этом месте памятника Сталину. Когда после смерти Солженицына его именем назвали улицу на Таганке, это тоже вызвало протесты — тогдашний закон допускал наименование улицы в честь человека только через десять лет после его смерти, к тому же Солженицын никогда не жил на Таганке и не имеет отношения к ее истории и топонимике.

Здесь можно провести параллель с борьбой активистов за присвоение имени Егора Летова омскому аэропорту, но вообще-то нет, Солженицын для российского государства совсем не Летов. Летова официально не существует, нет и не было ни одного эпизода какого-либо его государственного признания, а Солженицын наоборот — чуть ли не самый масштабный из современников, признанный и обласканный властью Владимира Путина.

В биографии Солженицына нулевые имеют особое значение, без них она немыслима, хотя последнее десятилетие его жизни было наименее активным периодом его творчества; прожив при Путине восемь лет, он ничего заметного в эти годы уже не писал, работал мало и героем эпохи определенно не был. Но это были принципиально важные восемь лет в его девяностолетней судьбе — при Путине и только при Путине Солженицын примирился с властью, нашел с ней общий язык, принимал ее награды (при Ельцине — демонстративно отказывался), печатался в правительственных газетах. Великий бунтарь, самый успешный русский нонконформист, крупнейший подпольный писатель столетия умер лоялистом, и это не менее существенный факт его биографии, чем лагерь при Сталине или изгнание при Брежневе. Владимиру Путину, если его заботит отведенное ему место в истории, нужно держаться за Солженицына, и вообще-то нет оснований подозревать его в том, что он как-то пренебрежительно относится к своему великому знакомому. Кроме неоднократных личных встреч и бесед, Путина с Солженицыным связывает много всяких важных эпизодов — именно Путин включил в школьную программу специально сокращенную для этого версию «Архипелага ГУЛАГа», именно Путин приглашал вдову писателя Наталию Дмитриевну выступать на открытии памятника князю Владимиру, и столетие Солженицына отмечается на официальном уровне именно по инициативе Путина — когда в декабре будут открывать памятник писателю, Путин придет разрезать ленточку. Второго такого классика, который был бы лично близок к Путину