Ваше письмо меня искренно обрадовало. До сих пор не обращалась к Вам, так как не могла предложить гонорара. Теперь «Новоселье», считаясь с трудным положением, начало платить некоторым сотрудникам. Это начинание идейное и приносит огромные убытки пока. Журнал развивается, имеет больший тираж, чем остальные издания. Он завоевал себе прочное место на амер[иканском] книжном рынке.
Максимальный гонорар, который могу предложить: 75 центов до 1 дол[лара] на нашу страницу[774].
С концом войны и расширением корпуса сотрудников журнала за счет европейской диаспоры возникла проблема не только вознаграждения за творческий труд, но и в прямом смысле слова спасения авторов от полуголодной жизни в послевоенной Франции. Стараясь отыскать баланс между тем и другим, Прегель начала выплачивать гонорары не в денежных единицах, а продуктовыми и вещевыми посылками, что устраивало обе стороны. Возникло целое явление «гонорарных посылок», отправляемых ею в Европу, дабы материально поддержать тех, кто за годы войны потерял даже то немногое, что имел.
Прегель разъясняла свою «гонорарную политику» в письме к В. Л. Корвин-Пиотровскому от 19 декабря 1945 г.:
Гонорар за стихи не плачу в Нью-Йорке, но Вам, как парижанину пошлю за них посылку (в ближайшие дни). Это лучше гонорара, и мне обходится значительно дороже[775].
Впрочем, посылки отправлялись не только в качестве гонорара, но и «просто так»: экономическая жизнь в разоренной войной Европе была немыслимо трудная. Бытовая, посылочная тема становится одной из сквозных в обмене письмами Прегель со своими коллегами во второй половине 40-х гг.
Будучи, в особенности в начальный период издания журнала, по существу, единой во многих лицах – финансового директора, редактора, корректора[776], курьера, подчитчика после типографского набора и пр., Прегель, разумеется, не могла уследить за теми или иными «ляпами», проникавшими порой на страницы журнала. Так, скажем, в стихотворение В. Корвин-Пиотровского «Игоревы полки», которые автор прислал из Парижа не в отпечатанном на машинке, а в рукописном виде, вкралось несколько опечаток (26-я книжка журнала за 1946 г.). Строчка «Крылом подбитым журавлиным», как было у автора, была изменена на «Крылом разбитым журавлиным»; в финальной каденции «и в кирпичи», в разногласии с оригиналом, появилось меняющее смысл «и в кирпиче»:
Росой коснется пыльных губ,
Дождем прольется над долиной
И в кирпиче высоких труб
Плеснет размеренной былиной.
Самое серьезное искажение касалось третьего стиха второй строфы, в котором авторская «балка» была ошибочно прочитана переписчицей как «банка»:
Опять ордынская стрела
В колчане зреет и томится
И в узкой банке расцвела
Багряной былью сукровица.
На предъявленные авторские претензии Софии Юльевне пришлось оправдываться.
Опечатка же явилась следствием того, что переписаны стихи были от руки, – писала она В. Корвин-Пиотровскому в письме от 19 мая 1946 г. – Напутала машинистка – но «разбитое» крыло имеет смысл определенный (пожалуй, не хуже подбитого) и кирпичи тоже вполне удовлетворяют. Меня несколько смутила банка, но переписчица потеряла оригинал и настаивала на своем тексте – [777]
Данное происшествие имело, как кажется, локальное историко-литературное значение и не повлияло на дружеские отношения автора и редактора. Однако случались инциденты и покруче. После публикации в сдвоенном № 33 / 34 журнала за 1947 г. рассказа Б. Пантелеймонова «Молодые глаза», по тексту которого энергичным редакторским карандашом прошлась писательница И. Грэм[778] (во второй половине 40-х гг., когда объем присылаемых в журнал рукописей по сравнению с предыдущими годами значительно вырос, Прегель стала привлекать к редакторской работе сотрудников «Новоселья»), раздосадованный автор жаловался И. Бунину в письме от 2 апреля 1947 г.:
Вышло «Новоселье» (я получил по воздуху). Там мои «Молодые глаза». Но, Боже, они стали не молодыми, а паскудными. Нет почти фразы, где не прошелся карандаш. Многое выкинуто, многое переделано на свой манер. Представьте, как заныло самолюбие, какое оскорбление. Сделала это не Прегель, а – страшно сказать – И. А. Грэм. Не скрою, для меня это большая личная трагедия. Дело в том, что рядом с прекрасной, нежной, любящей душой, рядом с умной женщиной в ней уживается гадкое существо; завистливоe, способное на лесть, теперь вижу – и на подлость, и всë ради мании пробиться, писать, быть признанной. Я ей об этом много раз говорил и последнее время писал.
Она устроилась выпускающей к С[офии] Ю[льевне] и, пользуясь тем, что С[офия] Ю[льевна] знает о наших дружеских отношениях, выпросила «правку» и переделала на свой шанхайский вкус. Конечно, она знала, как мне от этого тяжело будет. Она надеялась укрыться за спину С[офии] Ю[льевны] и писала мне нежные письма, вперед заметая следы. Вставила несколько мест от себя, и эти места, по-моему, не имеют другой цели, как оглупить еще вещь. Но, повторяю, эту мерзость сделала она и не она, т. е. не та хорошая, а другая Грэм, «литературная».
[…]
Если бы Вы заглянули в мое сердце, то это сейчас кровоточащая тряпка – раны самолюбия, авторской гордости и оскверненной любви.
А Прегель дура[779].
После окончания Второй мировой войны в Прегель зрело и крепло желание вернуться в Европу. Осенью 1947 г. она посетила Париж с «разведывательными» целями. В газете «Русские новости» (1947. 7 нояб. № 127. С. 4) было перепечатано ее стихотворение «Возвращение», впервые появившееся в «Новоселье» (1943. Февр. – март. № 1. С. 18). Тогда же, приветствуя ее появление в Париже, праздновалось – с известным опозданием – пятилетие журнала[780]. В заметке «Вечер “Новоселья”», помещенной в «Русских новостях», говорилось:
В ближайшую субботу в зале Русской Консерватории состоится вечер «Новоселья» – журнала, выходящего в далеком Нью-Йорке, но уже давно ставшего единственным русским «парижским» журналом.
Мне приходилось нередко встречать людей, не особенно любопытных, которые справлялись в книжных магазинах и даже у нас в редакции:
– Получен ли, наконец, очередной номер «Новоселья»?
«Новоселье» отпраздновало недавно свой пятилетний юбилей. Журнал был основан в Америке «старой» русской парижанкой Софьей Юльевной Прегель. Дело это потребовало немало энергии, подлинной жертвенности. Но, преодолевая все препятствия, борясь со многими трудностями – и техническими, и чисто психологическими – С[офья] Ю[льевна] всегда добивалась своего. Каждые два месяца выходила в свет очередная книжка «Новоселья».
«Новоселье» – и в этом одна из его задач – является своего рода «мостом» между русской и американской культурами. Недаром одним из главных подписчиков «Новоселья» является Колумбийский университет, выписывающий около 60 книжек. По «Новоселью» американские студенты учатся читать и говорить по-русски.
Среди уже вышедших книжек есть некоторые в этом смысле примечательные. Так, отдельный выпуск «Новоселья» был посвящен полностью отзывам и откликам выдающихся американских деятелей о России. Журнал отвечал на все текущие волнующие вопросы, оставаясь в то же время верным основному своему заданию – быть органом литературным, объединить на своих страницах литературу зарубежную и – в первую очередь – молодежь.
Вечер, устраиваемый под знаком «Новоселья» – событие значительное. Все те, которым дороги интересы нашей зарубежной литературы, должны его посетить. Это своего рода долг признания нашему нью-йоркскому собрату, который, может быть, станет – рано или поздно – парижским[781].
В следующем номере «Русских новостей» разговор о «Новоселье» был продолжен А. Бахрахом, который уже после вечера, посвященного журналу, писал, поддерживая мнение о том, что «русские парижане» воспринимают его в качестве собственного издания:
В ответ на появившееся на страницах нашей газеты утверждение, что «Новоселье» сейчас является единственным русским «парижским» журналом, мне уже приходилось выслушивать ряд иронических замечаний. «Помилуйте, говорят зоилы, есть в той же Америке и другие периодические издания, выходящие на русском языке…» Возможно. Но эти другие издания чужды нашему климату, далеки от наших устремлений – не только политически, но и литературно, во многом нам просто непонятны, – они нам чужие. Заокеанское «Новоселье» одно сумело за свою – долгую для эмигрантского журнала и недолгую для истории – жизнь стать подлинно своим, и это с несомненностью обнаружилось на поэтическом вечере, устроенном редакцией и на котором выступали одни только сотрудники журнала. Это был не просто своего рода пышный «парад-алле» русских поэтов Парижа – в внутренней атмосфере этого вечера было нечто, едва ли не утерянное: то моральное единение, которое и делало его значительным и которое в своем вступительном слове пытался обнаружить Г. Адамович[782].
