Странно, бывшие «аристократы» стали патриотами, а «бывшие» социалисты оскандалились…[754]
Забегая вперед, скажем, что откровенно советофильские настроения «Новоселья» в будущем оттолкнут от него эмигрантов второй волны, «ди-пишников», не разделявших политических иллюзий редактора и журнала в целом. Позднее, 14 апреля 1946 г., Прегель писала тому же Евреинову:
«Новоселье» по-прежнему неприемлемо для известной части новой эмиграции[755].
Новый журнал, по словам сотрудничавшего в нем М. Слонима, занял «твердую оборонческую позицию»[756]. Советофильство Прегель в значительной мере основывалось на подъеме патриотических чувств и российской национальной идентификации, которые с невиданной силой пробудила у эмигрантов Вторая мировая война. В сознании «новоселов» складывалась картина послевоенного мира, в которой доминировала вера в то, что победа над фашизмом должна привести к гуманизации самих победителей. Прегель, вне всякого сомнения, была одной из тех, кто – с теми или иными оговорками – верил в этот «сладостный обман». Отсюда, кстати сказать, прорывающиеся у нее временами негодующие интонации против «Нового русского слова», чья политическая ориентация была однозначно проамериканской и, стало быть, антикоммунистической. Так, например, в письме к В. В. Сухомлину от 8 сентября 1945 г. она писала об этой газете как «испоганившейся», которая безоговорочно поддержала американскую ноту против суда над командующим югославской армией генералом Д. Михайловичем, круто разошедшимся с коммунистическим режимом[757]. При этом заметим, что в «Новом русском слове» и тогда, и потом, равно как и в другой русскоязычной нью-йоркской газете, просоветском «Русском голосе», регулярно появлялась информация о выходе «Новоселья» (это, впрочем, указывало не столько на единство взглядов, сколько на финансовую заинтересованность газеты: размещавшиеся в ней объявления были, разумеется, не бесплатными и приносили прибыль), а некоторые авторы «Нового русского слова» являлись одновременно и авторами «Новоселья» и пр.
Вопрос о политических симпатиях, питаемых частью эмиграции к СССР, имел множество градаций и разнообразных форм и видов проявления – от относительно «невинного» участия в эмигрантской просоветской печати и общения с засылаемыми на Запад советскими посланцами-эмиссарами до движения «возвращенчества» (взятие советских паспортов, активная «патриотическая» пропаганда и пр. – вплоть до соглашения работать на советские спецслужбы). То обстоятельство, что Прегель в первые послевоенные годы, когда процесс советизации в эмигрантской среде развивался в особенности активными темпами, жила не в Париже, а в Нью-Йорке, безусловно, сыграло свою определенную роль в ее личной судьбе, однако и в этих условиях идеологический профиль журнала носил откровенно левый характер[758]. Кроме того, нам известны далеко не все из круга сотрудников-«новоселов»; был еще какой-то потенциальный состав, кого Прегель хотела бы видеть на страницах своего журнала. Например, И. Эренбурга, к которому она обратилась с письмом, отправив ему, желая заинтересовать, четыре книжки и испрашивая на них отклик (письмо датировано 17 апреля 1946 г. и было адресовано через советское посольство в Вашингтоне)[759].
Нет ничего удивительного в том, что «левая» политическая диспозиция «Новоселья» порождала в русской эмигрантской среде, не просто гетерогенной, а самым явным образом политически поляризованной, армию недоброжелателей. Одним из достаточно непримиримых оппонентов журнала был, например, Г. Иванов, никогда в «Новоселье» не печатавшийся, а в 1950 г., уже под самый занавес существования журнала, выступивший против него в парижском «Возрождении» (речь шла об отзыве на последнюю, 42 / 44-ю, книжку) с едкой критической репликой, названной «“Новоселье” на новоселье». Не исключено, что ее название в полемических целях дублировало заметку А. Бахраха двухлетней давности «Новоселье “Новоселья”», напечатанную в газете «Русские новости» (см. об этом далее). Сравнивая «Новоселье» с довоенными «Числами» и «Кругом», Г. Иванов замечал:
Как «Числа» или «Круг» – «Новоселье» охотно печатает вещи, ничего не имеющие общего с искусством, но зато «авангардные».
И далее с интонацией резкой неприязни и осуждения развивал это суждение, касаясь персональных имен:
Есть в «Новоселье» и произведения «литературного генералитета» – Бунин, Ремизов и Тэффи, неизменных сотрудников «Новоселья» и нынешнего и, печальной памяти, нью-йоркского…[760]
Чувствуя себя «по ту сторону» от «Новоселья», автор не скрывал разделяющей его и журнал границы:
Все-таки и на новоселье «Новоселье» остается по ту сторону разделяющего нас «барьера». 16 июня большевизантствующее «объединение писателей» под председательством Адамовича пышно чествовало журнал и его редакцию[761], «с 1942 года стремящуюся к объединению всех живых сил зарубежья», по выражению репортера «Русских Новостей». Мы ни к числу желающих объединяться с этими «живыми силами», ни к тем, кто считает нужным «Новоселье» за его «объединительную» деятельность чествовать – не принадлежали и не принадлежим[762].
Прегель в долгу не осталась, и хотя, насколько нам известно, мнение о поэзии Г. Иванова публично не выражала, в письме к поэтессе и издательнице Р. С. Чеквер от 2 марта 1951 г., приветствуя ту в связи с основанием парижского издательства «Рифма», в котором вышел ивановский сборник стихов «Портрет без сходства» (1950), однако не скрывая своего отношения к автору, замечала:
Единственное, с чем я была (и остаюсь) не согласна, это издание книги Г. Иванова[763].
Прегель, разумеется, не могла не сознавать, чем является Г. Иванов для изгнаннической поэзии и русской литературы вообще, однако затаенная на него обида была, по-видимому, сильней и, как это нередко бывает в писательской среде, распространялась на собственно литературный «имидж» противной стороны – деформировала пропорции и искажала истинный характер творческой одаренности. Впрочем, не исключено, что к этому чувству примешивались и дошедшие до Прегель слухи о коллаборационизме Г. Иванова[764].
Нет, однако, оснований полагать будто бы отношение к «Новоселью» в эмигрантской аудитории определялось сугубо политическими симпатиями и антипатиями; как всякое заметное общественно-литературное явление, журнал становился объектом субъективных мнений, вкусов и оценок, имевших широкий диапазон – от восторженных до негативных. Так, скажем, А. А. Гольденвейзер, особого пиетета к прегелевскому предприятию не испытывавший, в письме к Е. А. Фальковскому от 30 декабря 1944 г. писал об издающихся в США «хорошем» «Новом журнале» и «плохом» «Новоселье»[765].
В первые годы в «плохом “Новоселье”», печатались, однако, видные представители русской диаспоры в США. После выхода в свет шестой книжки журнала за 1943 г. со своими эссеистическими заметками («Музыка и христианство», «Об интерпретации», «Несколько слов об американских оркестрах») С. Кусевицкий 13 ноября писал Прегель:
Дорогая Софья Юльевна!
Мне доставило большую радость прочесть в Вашем «Новоселье» свою статью, так прекрасно изданную. Должен сознаться, что прочел ее с большим интересом и думаю, это оттого, что впервые вижу ее напечатанной на родном языке.
Есть одно маленькое замечание в параграфе «Несколько слов об американских оркестрах» в конце 15-й строчки, где, в связи с оркестром Венской Оперы, говорится о числе концертов: перенос следует заменить запятой, по смыслу будет правильнее.
Надеюсь скоро увидеть Вас и Ваших в Нью-Йорке, а пока шлю самый теплый привет.
Ваш Сергей Кусевицкий[766]
Журнал открывал свои страницы для специалистов в разных областях политики, социальной жизни, философии, культуры и искусства. О belles letters распространяться не стоит – «Новоселье» по преимуществу было литературно-художественным журналом. Но и другие области – не только смежные с литературой или литературной критикой, но и далекие от нее – были представлены широко и разнообразно: политологические очерки, статьи на исторические темы, публицистика, искусствоведческие заметки, воспоминания и пр. Едва ли будет преувеличением сказать, что «Новоселье» стремилось к универсальному охвату жизненных тем и таким образом, пусть в миниатюре, воссоздавало модель «толстого» журнала, какой она сложилась в традиции русской журналистики. По-видимому, этим и объяснялся читательский успех «Новоселья» и тот резонанс, который оно получило в военные и первые послевоенные годы.
Основополагающей идеей журнала, на которой Прегель в особенности оказалась сосредоточенной, было объединение под одной «шапкой» разных авторов, символизирующих интернациональный союз интеллигенции в борьбе против фашизма, своего рода антигитлеровская коалиция «новоселов». Следует полагать, что в тех рамках, в которых осуществлялось издание журнала, эта задача в той или иной мере оказалась выполненной. На страницах «Новоселья» присутствуют многие американские, польские, немецкие, китайские, чешские, сербохорватские, болгарские авторы, среди которых немало значительных имен – Генрих Манн[767], Эптон Синклер, Рокуэлл Кент, Жак Маритен, Юлиан Тувим… Некоторые выпуски журнала строились как «страноведческие», т. е. целиком посвященные какой-то определенной национальной проблематике: четвертая книжка за 1942 г. – славянским народам Восточной и Юго-Восточной Европы; 9 / 10-я за 1943 г. – «обзору американской жизни и культуры»; 9 / 10-я за 1944 г. – современному Китаю и др. Прегель, безусловно, стремилась придать своему журнальному проекту международный размах.
