те, кто живет в окрестностях.
И вот они — которые толпами (говорят о тысячах добровольцев) выходят на эти пляжи, раскапывают песок, уже совсем глубоко пропитанный мазутом, моют птиц в тазиках — в нынешней обстановке производят какое-то совсем особенное впечатление. Волонтерские инициативы в России как будто поощряются, но что такое волонтер — это какой-нибудь комсомольский функционер, рапортующий Путину о том, сколько детских писем или посылок с маскировочными сетями отправлено бойцам на СВО, заведомая какая-то казенщина и гадость. Волонтеры из кубанских пабликов производят какое-то довоенное впечатление; вот в 2012 году в тех же краях затопило Крымск — что-то похожее, живая человеческая активность, кто-то закупает лопаты, кто-то раздает инструкции, как одеваться и обуваться, кто-то произносит мотивирующую речь насчет того, что даже если вы за день очистили от мазута один квадратный метр пляжа — это уже хорошо, и не надо переживать, что мало. Но если двенадцать лет назад такие вещи выглядели как типичная гражданская инициатива, вполне естественная для тогдашнего (сейчас можно сказать, что свободного; тогда такое в голову, конечно, не приходило, общественный климат уже ощущался как несвобода) общества, теперь — ну вот такой островок нормальности даже с поправкой на то, что у этих людей наверняка кто-нибудь и воюет, и сети они, может быть, и сами плели, и окопные свечи делали, и на вопросы социологов отвечают не задумываясь, но нет ведь здесь никакого противоречия — человек в любом случае зависим от внешних обстоятельств, и когда государство делает его соучастником — вопросы все-таки к государству. А секрет нормальности, видимо, в том и заключается, что государства на этих пляжах нет. И вообще-то государственные люди, которые третий год безуспешно пытаются разжечь народный энтузиазм во всяких околовоенных делах, должны со смесью тревоги и зависти наблюдать за происходящим на пляжах — им-то народный порыв так и не удалось обеспечить, а когда происходит что-то действительно важное, народ, оказывается, сам умеет вставать и идти делать.
Пишут, лопат не хватает на всех, и нужны совки, сита, грабли — такой даже не двадцатый век, а совсем доиндустриальное прошлое (но и в Крымске людям не хватало лопат и прочего, а о технике никто и не вспоминал). МЧС, как всегда бывает, проходит в этом сюжете совсем фоном, скорее как источник пресс-релизов о том, что ситуация под контролем. Есть оно, нет его, не имеет значения, и раньше можно было, наверное, выступать в том духе, что давайте распустим это министерство, никому оно на самом деле не нужно, но в наше время любые рацпредложения по повышению эффективности государства звучат дико — что, сделаем его более эффективным, чтобы оно смогло взять Киев? Каждый раз, когда обнаруживается, что оно слабее, чем казалось, немощнее — это ведь хорошая новость; если государству не хватает сил, чтобы убрать с пляжа мазут — значит, не хватит сил и для всех злых дел. Не убьет всех на войне, не посадит в тылу всех в тюрьму, не окажется сильнее общества, когда или если встанет вопрос, или-или.
Люди, бросающие свои дела, чтобы на продуваемом декабрьском побережье дышать токсичным (класс 9) мазутом, спасая пляжи — они исходят из того, что будущее есть персонально у них, у края, у страны. Загрязненность пляжа не имеет значения после ядерной войны, и если они чистят пляж, они не верят в ядерную войну, не верят в конец света, и если не ко всей стране, то, по крайней мере, к местам, в которых живут, относятся как к собственному дому, наводят в нем порядок.
И тут нет никакого подвоха и никакого двойного дна. Просто редкий случай бесспорной надежды. Даже если считать, что Путин навсегда, это такое навсегда, которое, по известной присказке, однажды закончится, а те люди, которые чистят пляжи и моют птиц — Путина-то точно переживут. И пусть он смотрит на них и видит, что они сильнее, и будущее у них есть, и в России они — дома.
Так-то верить в это, конечно, необязательно. Поводов думать, что будущего на самом деле нет, предостаточно, и с этой точки зрения да, странно выглядят люди, тратящие время на очистку пляжа, на котором в лучшем случае осядет ядерный пепел, а скорее — будут загорать ветераны «Ахмата» и «Шторма Z». Но пусть те люди с лопатами окажутся правы, да и птиц в любом случае жалко, птицы же не виноваты ни в чем.
24 декабря 2024
Накануне «дня чекиста» в украинских пабликах появились документы из архивов КГБ УССР о вербовке в 1963 году молодого писателя Виталия Коротича и о последующей его работе на спецслужбы, в том числе о выполнении деликатных поручений в загранпоездках. Типичный случай исторической сенсации, до которой никому нет никакого дела, и если кто-то до сих пор боится, что открытие архивов (а ведь когда-нибудь их откроют и в Москве; ну когда-нибудь, пусть даже и очень нескоро) вызовет какое-нибудь общественное потрясение — ну смотрите, многих ли взволновала история с Коротичем. Она ведь даже в новости не попала, так и оставшись достоянием соцсетей, хотя Коротич даже жив и, несмотря на преклонный возраст, довольно активен — регулярно дает пророссийские интервью Александру Гамову в «Комсомольской правде», и тут при желании даже можно его уличить — мол, потому и пророссийский, что еще вон когда завербовали, — а если учесть, что вся постсоветская карьера Коротича в украинских медиа привязана к знаменитейшему Дмитрию Гордону, соответствующие вопросики можно адресовать и ему, в самом деле, Дмитро — вот этот дедушка в вашем холдинге, про которого все думали, что он свадебный генерал — а не куратор ли он ваш, а?
Но это для Украины Виталий Коротич — мэтр местной литературы, автор классического (и по понятным причинам многократно вспоминаемого до сих пор) «Переведи меня через майдан» и старший друг Гордона. В нашей, российской медиаистории он — легенда перестройки, главред знакового для той эпохи «Огонька». Как раз в последние дни в соцсетях вирусилась обложка 1989 года с огромными ножницами и надписью «Прощай, цензура», ну и есть ведь некоторая пикантность в том, что цензуру 35 лет назад побеждал кагэбэшный осведомитель, и свободу слова нам принес — агент «Январский».
Тут еще интересно. Сам Коротич в многочисленных своих интервью любил вспоминать о единственном, по его словам, случае, когда лубянское ведомство пыталось использовать его журнал для своих пиаровских целей. Когда отменили 6-ю статью, и в СССР только-только началась многопартийность, председатель
