Божьим помазанником, он не наследует славной династии, уходящей корнями в глубь веков, позади его пустота, впереди, скорее всего, тоже, но всегда хочется рассчитывать на лучшее, и диктатор начинает заполнять эту пустоту — символическую, метафизическую, — какими-то собственными изобретениями, ритуалами, атрибутами, традициями, которые при должной подаче должны смотреться даже не так же, а выигрышнее, чем монархические — оригинальнее, современнее, роднее. Его шинель солдатской простоты будет священнее любой короны, его родословная отсчитывается не от династических предшественников, а непосредственно от народа, и слава его — более славная, чем у любого царя. Вроде бы и нельзя сказать, что именно к этим крестикам Путин шел двадцать пять лет, но если пришел к ним — значит, такое и было направление, даже если сам он об этом не думал. По мере укрепления личной власти диктаторские псевдомонархические (или сверхмонархические, как угодно) атрибуты возникают сами собой, потому что если нет их — чем ты тогда отличаешься от обычных избираемых республиканских лидеров?
Как минимум с момента присоединения Крыма любой шаг Владимира Путина можно объяснить его персональными историческими амбициями. На наших глазах, вполне публично он пытался соотносить себя с разными историческими деятелями прошлого — памятником этим поискам осталось изваяние князя Владимира на Боровицком холме. Когда он воевал в Сирии, чуть ли не единственным четко обозначенным военным достижением было (как потом выяснилось, даже двукратное) овладение руинами Пальмиры, которые были изображены на обложке советского учебника истории, ну и это даже не метафора — он ведь и воюет за место в этом учебнике. И тем удивительнее, что за все эти годы он так ни разу и не озаботился созданием самого очевидного атрибута великого человека — не написал книгу.
Сам или с помощью гострайтеров, написать или надиктовать, мемуары или какое-нибудь теоретическое наследие, «Малую землю», «Майн кампф» или «Рухнаму» — почему за двадцать пять лет ничего подобного так и не случилось? Даже на самом старте, в 2000 году, люди, которые вели его на первые выборы, понимали, что такому человеку нужна книга — и в сжатые сроки сделали «От первого лица», но это было многостраничное интервью трем коммерсантовским журналистам, не авторское повествование, и теперь кажется, что это был не только вопрос дедлайнов — он как будто избегает книги с собой в роли автора (хотя есть и курьез — написанный в соавторстве учебник по дзюдо). При этом мы уже хорошо знаем, что он любит и пускаться в воспоминания, и рассуждать об устройстве мира, и о прошлом, несколько раз писал исторические статьи, самые важные (и по-настоящему исторические) речи оформлял как полноценные лекции; в какой-то момент полюбил жанр документального кино о себе, снялся в десятке фильмов, в том числе у Оливера Стоуна, и нет вообще никаких сомнений, что его мыслей, идей, наблюдений хватит не на один увесистый том. Но почему-то нет такого тома, и видимо, не будет.
А в его нынешнем положении книги ведь прежде всего и не хватает. Чтобы на всех языках народов России, и в переводе на западные языки — в каких-нибудь токсичных издательствах, которые бы ругала западная пресса, только прибавляя интерес к произведению, и на китайском, и на корейском, и на арабском, вообще по всему миру. Чтобы гонорар на нужды СВО. Чтобы все, кого называют его марионетками — от Орбана до каких-нибудь деятелей «Альтернативы для Германии», — хвалили, а мейнстримная пресса и политики визжали бы, требуя запретить. Чтобы отечественные деятели искусства наперебой восхищались — Никита Михалков, Захар Прилепин, Валерий Гергиев, — чтобы в модном театре (у Богомолова?) постановка по мотивам, ну и в школах, конечно, и в высших учебных заведениях, и по радио артист Машков читал бы вслух. Здесь нет вообще никакой проблемы, все реализуемо и достижимо, и если книги до сих пор не случилось, причина может только одна — он сам не хочет, не решается. На крестики решился (хотя это сложнее), а на книгу нет.
Случайностью это быть не может. Книга — самый бесспорный след в вечности, и если человек, не раз доказавший свою претензию на то, чтобы остаться в истории, игнорирует самый очевидный ход — что-то важное его останавливает. Скромность? Тут снова вспомним о крестиках — какая уж тут скромность. Нежелание становиться в один ряд с другими диктаторами, у которых была своя «Рухнама»? Так он уже в одном ряду с ними, и сам это, очевидно, понимает. Неприятные воспоминания о молодости, в которой его заставляли конспектировать мемуары Брежнева? Но в остальном же он ту молодость любовно реконструирует. В чем же тогда дело?
Планку радикального высказывания он сам для себя задал выступлениями по украинскому вопросу — спорил, обличал, настаивал, — но после 24 февраля 2022 года стало ясно, что те высказывания потому и были так радикальны, что могли быть подкреплены войной. Об Украине умеет высказываться, а об Азербайджане, допустим, уже нет — и понятно, почему нет. Но можно ведь на другие темы, или нельзя? Сформулировать какую-нибудь мудрость, описать идеальное государственное устройство, воспеть славное прошлое, что угодно — и вот есть подозрение, что никакого «чего угодно» у него нет. Ему на самом деле нечего сказать, и как человек, съевший собаку на ежегодном пустословии «прямых линий», он сам отдает себе в этом отчет. Провалились даже его попытки объяснить (возможно, и себе), зачем он воюет — за три года «денацификация» упростилась до постыдной «движухи», а все остальное — до ожидания трамповской инагурации и надежды на встречу с американским президентом. Пустоту и несостоятельность — политическую, историческую, духовную, — несложно спрятать за телевизионной картинкой, тем более — за разрывами снарядов. А текст — это текст, он всегда говорит об авторе больше, чем тот хотел сказать, он выдаст, да и как документ — он легко может быть подшит к делу, устная речь заведомо легковеснее. Может быть, как раз всеобщее представление о Путине как о человеке, который хочет остаться в истории — ложное, и он не хочет, чтобы от него что-то осталось?
13 января 2025
Бывший федеральный чиновник рассказывает, как вывез из России «адское количество денег» (а еще — что «осознал себя абсолютным дегенератом», и что для него «никакой России не существует», и что его «ничего кроме женщин не интересовало никогда»), и все так возмущаются, как будто было бы лучше, если бы он оставил всю свою откровенность при себе, а сам бы задержался на госслужбе и продолжал бы
