полная взаимозаменяемость, подразумевающая в том числе горизонтальные перемещения, корпоративная подотчетность (слово KPI тогда же стало общепринятым политологическим термином), ну и отсутствие каких бы то ни было персональных амбиций подразумевалось как само собой. За восемь лет система сбоев не давала, и если в ней вдруг появляется некто яркий — очевидно же, что ярким его назначили.
Георгию Филимонову покровительствует Сергей Кириенко, друг его отца, и можно вообразить инструктаж при назначении — изображай родновера, но и о товарище Сталине не забывай. Носи френч, а дочек переименуешь в Велеславу и Ладославу. Федеральной повестке можно не следовать, опережай ее — запретишь алкоголь, запретишь аборты, и важно будет обеспечить запретам народную поддержку, собирай людей на улицах, и пусть они на камеру кричат, что тебя поддерживают. Филимонов — профессиональный чиновник, послушный, с двадцатилетним апэшным опытом, сидит, кивает, записывает. Родина приказала быть родновером, чего тут непонятного.
Говорят, у него есть еще какая-то миссия по противостоянию с Мордашовым, и наверняка она и есть на самом деле главная, но такое противостояние не выбивается из обычного, как у всех, губернаторского минимума. А чеченизировать русский край — это пока эксклюзивное, экспериментальное. И край ведь выбрали — самый правильный. Эталонная классическая Русь, но вне интуристовских золотокольцовых маршрутов, всегда была туристическим маршрутом «для тех, кто понимает», интеллигентский треугольник — Вологда-Кириллов-Ферапонтово. Сама Вологда — исторически более культурный, чем в среднем по «Нечерноземью», город, и несмотря на консервативную репутацию главного местного прозаика Василия Белова, местная интеллигенция всегда была либеральнее, чем в среднем по средней полосе, и несущей конструкцией «Вологды как текста» всегда был не Белов, а Александр Яшин с его «Вологодской свадьбой»; скитаясь по стране в поисках наименьшей цензуры, в Вологде когда-то на много лет осел Виктор Астафьев, проживший в городе все семидесятые. Самые знаменитые выходцы из промышленного Череповца — Александр Башлачев и Леонид Парфенов, — символизируют что угодно, но точно не реднековский консерватизм, которого в этих краях, в общем, никогда и не было.
Зачем из Филимонова делают русского Кадырова — хотят вырастить большого федерального политика на будущую перспективу? Роль Жириновского до сих пор вакантна, а человек, который бы оппонировал Кремлю «справа», украсит любые выборы. Но чтобы стать Жириновским, регион не нужен, достаточно телевизора. А этому зачем-то область дали, и какую. И вот есть подозрение, что дело в области. Мечта о русском национальном государстве никуда не делась, и из всех вариантов «прекрасной России будущего» этот наименее совместим с нынешним российским государством — и как с неосоветской многонационалией, и как с империей в принципе. Самый эффективный способ купировать угрозу — реализовать ее в карикатурном виде, перехватить и дискредитировать. Что такое национальное государство? О, это когда гопники скандируют «Русские вперед» и «Георгий Юрьевич, мы с вами», и власть — гротескная, карикатурная, омерзительная. Хочешь отстаивать интересы русских в политике — посмотри на Филимонова и беги. Русским быть стыдно — такую идею закладывает Кремль в свой вологодский проект.
28 марта 2025
Отвечая на вопрос Le Figaro, что помогает ему держаться в условиях российской агрессии, Владимир Зеленский наряду с желанием жить в свободном мире и чувством национального достоинства назвал ненависть к русским. Беспрецедентно радикальное (но не взявшееся из ниоткуда — два месяца назад президент Украины говорил Лексу Фридману, что презирает народ России; за несколько недель презрение стало ненавистью) высказывание украинского лидера с удовольствием подхватывает российская пропаганда, а болеющей за Украину антипутинской части общества — наверное, только тихо вздохнуть и сделать вид, что они ничего не слышали, а если и слышали — вряд ли это кого-то всерьез шокирует, бытовая и политическая русофобия у нас у самих исторически не стигматизирована и распространена довольно широко. Только что прогремело интервью эмигрировавшей писательницы Анны Козловой, которая заявила, что уехала «именно от народа, от людей, потому что они потрясли меня своим рабством, своей мерзостью», слова Козловой также подхватила пропаганда, а ее товарищам по работе над последним сериалом пришлось даже публично от нее отрекаться — такой сам по себе со всех сторон русский сюжет, посторонних в нем нет, русофобия русского — это аутофобия, законное, пусть и нездоровое свойство, русским не перестанет быть ни Смердяков, ни автор «отвяжись, я тебя умоляю», а представьте, немец бы говорил России — «отвяжись», это ведь совсем другое, и тут вопрос, в какой мере Владимир Зеленский немец, а в какой — человек из того же пространства, что и Анна Козлова.
И это, между прочим, такой очень практический, прикладной вопрос. В нынешней Украине сколько русскоязычных и русскодумающих людей, половина, больше? Признаваться в ненависти к национальному меньшинству, которое, может быть, и большинство — как будто самоубийственно (представьте — финский президент заявляет о ненависти к шведам, да или хотя бы боснийский — о ненависти к сербам, скандал), но я даже опросил нескольких доступных мне харьковчан и одесситов, приняли ли они ненависть Зеленского на свой счет; разумеется, нет. Не Бог весть какое открытие, что сама по себе русскоязычность не влечет за собой автоматически принадлежность к нации, ну и стоит учесть, что это только наш, русский язык проводит грань между этническими русскими и многонациональными россиянами, а в украинском — такое же Russians, как везде, и мова — російська, и росіяни — в равной мере и титульная этническая группа, и весь народ Российской Федерации. Зеленский не ненавидит русскоязычного харьковчанина, он россиян ненавидит — то есть нас, включая, вероятно, и многочисленных в России граждан с фамилией на -ко, которые наравне с Ивановыми-Петровыми-Сидоровыми и воюют, и плетут маскировочные сети, и переживают за российскую армию, сидя у телевизора.
Ненависть — чувство сильное, быть ее объектом тяжело. Но трудно представить себе русского, любого, лояльного или нелояльного, уехавшего или оставшегося, которого признание Зеленского оглушает, выводит из себя, пугает. Если бы эта ненависть была продекларирована года три назад, а сейчас как раз близится трехлетие Бучи, — впечатление было бы совсем другое, кто-то бы вспыхнул ответной ненавистью, кто-то опустил бы глаза — заслуживаем, мол (а еще, и тоже во многом сугубо наше — кто-то согласился бы, но в третьем лице, заслуживают — другие русские, не я; мода на хороших русских переживала тогда свой краткий расцвет), ну понятно. Теперь — где взять сильные чувства? Гнев и боль 2022 года вошли в хроническую форму вместе с самой войной, рутинизировались, обесценились по мере загягивания войны, растворились в каких-то других эмоциях по многочисленным уже невоенным
