принять ее прежде фактов, принять ее прежде литературы, принять ее, может быть, даже по какому-то постороннему соображению и затем с неистовством подгонять живые факты литературы и живую жизнь литературы к этим фактам.
Я не собирался выступать, но меня на это, так сказать, подвигнула полемика. Но я был в некоторой растерянности поначалу, слушая Палиевского. Ну, Багрицкий — это, так сказать, частный выпад. Для меня неприятный, я бы сказал более того — гадкий, для меня лично, субъективно. Но это частное, так сказать, проявление слепоты какой-то исторической. Это такое яростное обращение собственных эмоций, собственного искреннего восприятия Багрицкого в некую объективность, в такую объективную категорию… Но я подумал о другом: почему же так получается? Я давно не занимаюсь критикой. Я счастлив, что чаще всего у меня дома сейчас раздаются звонки телефонные моих друзей, спрашивающих: "Саша, ты читал такую-то книгу? Ты читал такую-то книгу?". И называют книги. Из трех две книги называют критиков. И, действительно, мы в последнее время присутствуем при великолепном процессе все более глубокого понимания классики. Все более интересного ее понимания. Вместо рациона ермиловского и "Гоголя — борца за мир" мы получили просто много книг — ярких, интересных, они касаются самых разнообразных и сложнейших вопросов русской духовной жизни, нашей классики, всей нашей жизни прошлой, которая неотделима ни на одно мгновение, неотделима от нашего нынешнего существования. Это книги о Достоевском, о Чаадаеве. Я не хочу просто на это тратить регламент, я заканчиваю. Но я пришел на это собрание прежде всего с ощущением великолепно меняющегося времени. Времени богатого, времени, которое дарит нам много ценного и интересного. И, конечно же, дарит право режиссерам, вне зависимости от крови их, ставить талантливые спектакли, думать, экспериментировать, смотреть вглубь, ошибаться… И вот почему-то об этом прекрасном времени, о времени, когда, я бы сказал, повернуло на "ясно", когда все хорошо, при всех недоработках и сложностях, почему-то такой мрачный, пессимистический, как .бы вызывающий уже этот некий "SOS", такой философски-литературоведческий "SOS", брошенный в зал. Нет для него никаких оснований. (Аплодисменты.)
Е. С и д о р о в. Андрей Битов. Подготовиться Серго Ломинадзе.
А. Б и т о в. Для начала я ограничусь. Я, действительно, хотел говорить о классике и о нас. И, значит, то, что я думал, подверглось такой большой катаклизации, выражаясь идеологическим языком… Во время, там, трех-четырех выступлений моя самостоятельная, инертная мысль оказалась вправленной в русло, вынутой из него и снова туда же запихнутой.
В общем, короче говоря, мне не хочется полемизировать, мне хочется вспомнить, что я думаю по поводу "классики и мы" или "классики и нас". Как-то само собой получилось — автоматически, никто не стал обсуждать термина, что же такое классика. И сразу сказали, и с этим я абсолютно согласился, что классика — это от Пушкина до Чехова. Потом уже возникли споры о советской классике и так далее, но никто не попробовал расширить ее глубже Пушкина. И это совершенно понятно — почему. Потому что классика, по-видимому, была всеми предшествовавшими или собиравшимися выступать воспринята как живое явление. И, следовательно, классика по одному тому принципу, что ее стало мало, поскольку много времени прошло, уже никого не занимала и занимала только та классика, которая продолжает жить.
Второе, о чем я стал думать, это тоже очень понятно, вот именно этот период. Тем более, что он был совершенно точной историей, опущенной в семнадцатом году в фиксаж, и, продолжая быть живым и таким образом зафиксированным, установил между нами и классикой такие, даже весьма бурные, длительные, односторонние отношения. И вот историю этих односторонних отношений мы, собственно говоря, до сих пор и рассматриваем, а почему-то не классику.
И значит, когда я думал о том, кто такие "мы", то "м ы" — это тоже очень широкое понятие. И в конце концов я был вынужден ограничиться тем, что, с одной стороны, это—я, и тем, что мы — это сидящие вот сейчас, то есть "сейчасные" мы.
Вот. .. Значит, что же меня заинтересовало? Меня заинтересовало, что вот эта самая постановка "классика и мы" <пропуск части текста в связи с перестановкой кассеты> …Что таковым он и является. Потому что живем мы в существенно реальном для рассмотрения, для практической жизни "сегодня" и "завтра". Может быть, это мое личное мнение и я считаю, именно психологическую сторону взаимоотношений наших классиков, ее необходимо рассмотреть. Потому что она уж такая прекрасная и бедная в то же время, потому что она зафиксирована, она была и с ней можно все, и всегда можно сказать, что мы ее любим. Но вот я даже, по-моему, к сожалению, сам себя цитирую, но я еще не встречал человека, который бы утверждал, что он не любит природу и искусство. Однако мы живем в мире, который не любит ни того, ни другого.
И вот, в общем, что какая-то серьезная, я бы сказал, нелюбовь к классике сказывается, по-моему, вот в этом помазывании, в этой удивительной сладостной любви. И ошибки, происходящие в восприятии классиков, потом имеют очень длинный резонанс и такую, как называется в медицине, иррадиирующую боль. Мы будем спорить о том, правильно ли мы составили ту пятерку, не дополнить ли ее шестым, и ошибаться по поводу обойм, а между тем не понимаем, что болит у нас самих, а не у того, шестого, который включен или не включен в пятерку.
Вот, значит, о каких-то таких ошибках вошриятия классиков, которые сказываются потом на живом литературном процессе, я и хочу сказать… Примеров у меня не будет… Это будет, так сказать, попытка непосредственной мысли.
Первое. Как ни странно, восхищаясь их мастерством, мы прячемся под этим восхищением от сущностного их восприятия. ("Они" — это классики.) Восприятия их темы, их дела, их судьбы. И мы принимаем их вне культуры, которую они несут и в которой мы выступаем наследниками, то есть воспринимаем их не культурно, с чрезмерным восторгом и недостаточным проникновением. Нам это только кажется, что они писали сугубо художественно. Они, по-видимому, руководствовались чем-то иным, они были современными писателями и писали о человеке. Человек этот имел и имеет достаточно общую природу, чтобы до сих пор, прячась в великие истины, находить их неумирающими в современности и парализовать собственные усилия в том же направлении. Ибо у всего того, что было, было направление.
Второе. Восхищаясь ими, мы отделываемся от них, блокируя в себе возможность действительно что-то перенять и чему-то научиться. Нельзя обучиться приему, пластике, художественным средствам, принимать формально
