минут.
С. Л о м и н а д з е. …Наиболее… вызывает наибольшее… (Выкрики.) Что? Больше всего вызывает возмущение то, что это именно и считается как раз натуральным постижением классики. Недавно была опубликована в "Искусстве кино" статья Свободина "Вольный Чехов" о кинофильме "Неоконченная пьеса для механического пианино". Сценарий Адабашьяна — Михалкова. Там мысль такая, что большая половина реплик в этой пьесе принадлежит не Чехову совершенно; то есть это чисто реплики сценариста Меньшая половина, чеховская, — только по характеру. Не текстуально, а только по характеру. Но при всем том говорится так: "В этом вольном соединении чеховских и не чеховских реплик актеры наживают ту интонацию, что составляет не только секрет обаяния ленты, но и приближает нас к Чехову".
Вот второго я понять не могу. "Секрет обаяния", — допустим, это дело вкуса. Я: предпочитаю… Да, причем, тут говорится так: "Автор фильма свободно и раскованно продолжает улучшение жанра, действуя в духе нынешнего понимания драматургии Чехова, характерного для чеховских спектаклей 70-х годов". Или там… "они не педантично, без педантизма осуществляют… " Причем, самая основная идея состоит в том, что, отправляясь от одной пьесы Чехова, сделали ту же контаминацию, создали тем самым модель чеховского мира. Это все равно, что из юнкерской поэмы Лермонтова, добавив туда "Вадима", смоделировать весь творческий мир Лермонтова, включая "Демона", "Героя нашего времени" и "Песню про купца Калашникова". (Шум.) Это можно делать, выдавая это за нечто свое, пожалуйста. Если угодно. Кому что нравится... Так я говорю...
(Шум.) Минуточку… Я: же только что прочитал… Еще две минуты… о том, что в этом вольном соединении чеховских и нечеховских реплик актеры наживают ту интонацию, что составляет не только секрет обаяния, но и приближает нас к Чехову. Вот почему приближает, я не могу понять. Если вам нравится не стопроцентный Чехов, а 70 процентов Адабашьяна — Михалкова и 30 процентов Чехова, это дело ваше. Но почему вы говорите, что с добавлением 70-ти процентов Адабашьяна вы приблизитесь к подлинному Чехову, вот это, наконец, понять совершенно невозможно. (Аплодисменты.)
Это один пункт моего выступления.
Дайте мне еще минут пять, я вас очень прошу! (Смех, шум, аплодисменты.)
Е. С и д о р о в. Я: не понимаю смысла ваших аплодисментов. Дать еще? (С места: "Дать!")
Три минуты всего, потому что еще много народа ждет своей очереди. Несколько человек…
С. Л о м и н а д з е. Это я говорил о… Понимаете, у нас есть такое авторитетное издание, очень серьезный такой "Контекст" литературоведческий… Так вот, я пытался сказать о том контексте, в котором реально и жизненно существует сейчас наша классика. Но есть еще литературный контекст, чисто литературный контекст. И в этом смысле, надо сказать, нашей классике нельзя сказать, чтобы повезло. Мы ее, выражаясь несколько вульгарно, никак не можем собрать, что называется, в полном составе. А она-то, действительно, должна существовать в контексте всей целостности. Так, скажем, одно время мы имели Блока без Есенина, другое какое-то время мы имели Достоевского без Толстого, сейчас мы имеем Достоевского, но мы застряли на "Дневнике писателя". Дальше продвижения нет. Ну, вот совсем недавно, буквально на днях, вышла антология "Русские поэты начала ХХ века". В общем прекрасная антология, с интересным предисловием. Там в предисловии говорится об акмеистах — Мандельштам, Городецкий, Гумилев и другие, и говорится о Гумилеве, что он самый последовательный акмеист. Когда открываешь и начинаешь читать, то там есть и Городецкий, и Мандельштам, и Ахматова, все в порядке, но Гумилева самого нет. (Смех.) Вот это выпадение из контекста, которое можно проиллюстрировать на многих примерах, — Тютчев. Тютчев существует только в виде своей поэзии, статьи его не опубликованы в целостном таком виде. Вернее, давным-давно не публиковались. Фет существует без своих воспоминаний, и так далее.
Вот об этом контексте, по-моему, мы должны печься.
Ну, все. (Аплодисменты.)
Е. С и д о р о в. Слово имеет Семен Семенович Машинский. Приготовиться Михаилу Петровичу Лобанову.
С. М а ш и н с к и й. Наша дискуссия, мне кажется, развивается несколькими параллельными и далеко не всегда перекрещивающимися дорогами. И это обстоятельство побудило меня отказаться от заранее приготовленной речи и ограничиться несколькими репликами.
С этой кафедры несколько раз уже звучало имя одного почтенного классика. И мне хочется его назвать. В связи с одной знаменитой и поразительной по точности фразой, которую он как бы написал специально для нашего сегодняшнего собрания. Эта фраза звучала так: "В литературном мире нет мертвых. Мертвецы вмешиваются в нашу жизнь точно так же, как живые". И эта произнесенная сто пятьдесят лет тому назад фраза Гоголя, она сегодня звучит как сущая правда. Я смотрю на этот переполненный зал и думаю — как же велика заинтересованность людей в том предмете, который мы сегодня обсуждаем. Мы даже, может быть, не всегда замечаем, как глубоко вторглась классика в наш общественный быт, в наше сознание, в нашу литературу, в нашу критику, во все поры нашей жизни. И какую грандиозную роль она играет в нашем общественном быту.
Лет десять тому назад на страницах журнала "Вопросы .литературы" была напечатана анкета. Один из вопросов звучал приблизительно так: "Как вы относитесь к классическому наследию, к классическим традициям?" И один из участников этой дискуссии, тогда еще молодой, но сегодня уже весьма известный поэт, ответил так, что, с его точки зрения, связь с литпредшественниками никакой положительной роли не играет, ибо кровосмешение никогда не давало хорошего потомства. Я думаю, что в этой озорноватой фразе больше молодой бравады, нежели стремления вести серьезный разговор.
Классика сегодня разговаривает с нами о том, что нас больше всего занимает. Классика обладает тем удивительным свойством, смысл которого состоит в том, что она всякий раз поворачивается к нам той стороной, которая нас сегодня особенно занимает. Здесь Эфрос бросил фразу: почему нет спектаклей Островского, почему так редко ставят Островского? Я не знаю, почему. Но я думаю, что не надо печься об Островском, потому что Островский сам прорвет себе дорогу к зрителю, если не сегодня, то завтра. Потому что не надо думать, что вся классика состоит из произведений одинаково интересных нам сегодня. Есть произведения, которые особенно занимают общественное сознание сегодня, а есть такие произведения, которые будут особенно интересными и острыми для общества завтра или послезавтра.
Классика жива. Она вторгается в нашу жизнь. И суть дела заключается в том, что не только классика нас обогащает, но и мы обогащаем классику
