— его однодумие о России.
Наскоки нигилятнны, повторяю это выражение Достоевского, не новы для русской литературы. Еще в двадцатых годах признаком интеллектуального передовизма считалось отрицание традиций русской литературы, вроде: "Молодые писатели должны решительно разорвать с традициями так называемой великой русской литературы" (Юрий Олеша). Тогда же, в двадцатых годах, раздавались голоса о контрреволюционности романов Толстого "Война и мир", "Анна Каренина". Предлагалось не отмечать юбилей — 100-летие со дня рождения Толстого. Отрицая традиции, ингилятина верна зато своим традициям отрицания. Совсем недавно, летом этого года, 1977 года, на страницах "Литературной газеты" появилась статья, объявившая Пушкина некрофилом. В умах десятков миллионов читателей, взрослых и детей, посеяна нигилятина. Теперь миллионы детей, учащихся школ, приступая к чтению стихов Пушкина, могут спросить: "Это тот Пушкин, который любил и жил с мертвыми женщинами?" Такого кощунства над святая святых русская культура еще не знала. (Шум.)
Автор этой сенсации, некий Владимир Соловьев, отбыл на Запад, а дело сделано. Впрочем, мысль не новая, явно из наследства небезызвестного Нордау, видевшего в гениях не что иное, как извращение, вырождение. Русская литература может интересовать каждого русского мыслящего человека не в прошлом, так называемом литературоведческом плане, а со своей серьезной стороны, насколько ею, русской литературой, угадан потенциал русского народа и как он оправдан и проявлен исторически. Великая Литература — это Великий Народ. Такова русская литература девятнадцатого века, и проблемы современной литературы и ее будущности это далеко не литературная проблема, ибо литература сама по себе ничего не стоит, если она не является органом народного самосознания…
Е. С и д о р о в. Спасибо, Михаил Петрович, простите меня, пожалуйста…
М. Л о б а н о в. Да, я заканчиваю…
В этом всегда было призвание русской литературы и это определило ее мировое значение. (Аплодисменты.)
Е. С и д о ров. Я предлагаю перерыв на 15 минут. После этого еще выступят несколько ораторов. (Шум.) Сейчас перерыв на 15 минут.
И н н а Р о с т о в ц е в а. Журнал "Советская литература", адресованный зарубежному читателю и идущий в семьдесят две страны мира, одну из специальных своих книжек посвятил русской классике, а именно — тем новым разысканиям, тем публикациям. тем архивным документам, тем новым прочтениям, которые имели место в нашей литературе за последние десять — пятнадцать лет.
Успех этого номера превзошел все ожидания. Надо сказать, что редакция получила письма от крупнейших современных писателей, таких, как Труайя, таких, как Сноу, Биссет и других. Но самое замечательное, как сейчас мне кажется, были, так сказать, не эти письма-отклики. Самое примечательное было — письма от простых читателей, в которых выражалась дань уважения к русской классике.
Мне запомнилось письмо от одной читательницы из Англии, в котором она делилась своими впечатлениями от прочтения этого номера. Это письмо заканчивалось очень примечательно: "Как должны быть счастливы люди, которые делали этот номер". Поскольку я сама и мой сотрудник имели непосредственное отношение к этому номеру, который, как вы сами понимаете, был сопряжен с очень большими трудностями, с очень большой ответственностью, то признаюсь, что в то время эти слова как раз настроили несколько на иронический лад. Теперь, когда номер позади, можно номер не делать, можно, так сказать, спокойно читать классику, можно, как говорится, даже говорить сегодня о ней с этой трибуны, проникаешься и какими-то другими чувствами. Ну, в частности, понимаешь, что ты действительно счастлив. Ты счастлив потому, что ты владеешь бессмертным богатством, ты причастен к этому безмерному богатству.
Ну, так сказать, каждое время по-своему переживает это счастье обладания классикой. Это счастье переживания классики. Вот это время, эту эпоху переживаем и мы. По моему глубокому убеждению, сегодня происходит очень глубокий процесс узнавания нас, самих себя. Причем когда я говорю "нас", это вовсе не означает критиков, литературоведов, писателей. Это означает просто читателей. Классика очень глубоко сегодня входит в наш сокровенный мир, в биографию каждого человека. Ну, поскольку тема нашего сегодняшнего разговора называется "Классика и мы", и судя по всему, она предполагает какие-то очень личные
размышления на эту тему, то я просто позволю себе рассказать такую вещь. Один человек прислал мне письмо, который очень поздно, примерно в тридцать три года, прочитал "Бесов" Достоевского. И в этом письме. было одно поразительное признание: "Я узнал себя в Степане Верховенском. Как будто Достоевский стоял за моим плечом и с меня списывал этого героя". Мне кажется, что ^о признание совершенно поразительное. Оно, пожалуй, стоит всех статей научных на темы "Достоевский и мы", "Значение Достоевского". То есть человек, прочитав Достоевского, нашел в себе мужество и смог сказать: "Я сам".
Мне кажется, что, так сказать, при всей общедоступности классики — классика действительно для всех. И в то же время она для каждого из нас. Классика входит в наш сокровенный опыт. И с каждым, кто ее читает, она образует какую-то свою тайну. И в этом, мне кажется, ее непреходящее, ее живое значение. Это то, что, так сказать, мы ощущаем сегодня, ощущаем в нашей жизни.
Когда я читаю вот эти вот строки:
Когда сбежишь под землю в мир теней,
Спеша усопших восхитить собой,
Елена и другие дамы с ней
Придут, чтоб окружить тебя гурьбой.
И о любви, угасшей миг назад,
Узнать из уст, пленявших самый ад.
Я знаю — ты начнешь им про пиры,
Турниры; славословия, цветы,
И палладинов, павших до поры
Для полного триумфа красоты.
Но хоть потом, без пышных фраз и лжи,
Как ты меня убила, расскажи, —
я думаю, что каждый, который прочтет эти строки сегодня, может сказать эти слова — "Я сам". Он чувствует эти слова английского поэта семнадцатого века Томаса Кэмпиона, он чувствует, как классика входит в его сокровенный опыт, в его биографию.
Но говоря о счастье обладания классикой, о счастье переживать классику, мы должны помнить и о другом. Мы должны помнить о том. что у нас есть обязанности перед классикой. Эти обязанности действительно связаны с изучением, толкованием и тем словом, которое здесь уже не раз произносилось, — с интерпретацией классики. Прав выступавший здесь Машинский. Интерпретация действительно должна быть такой, чтобы она не оскорбляла святая святых наших чувств. Мне кажется, что наиболее драматичные отношения сегодня у нас, в частности, складываются с нашей бЛижайшей, если так можно выразиться, классикой. А точнее, с теми писателями, такими писателями, чье классическое достоинство утверждается сегодня, утверждается на наших глазах. Я имею в виду таких писателей и
