будучи лауреатом премии «Редколлегия» и автором эмигрантских «новых вкладок», выбрал в конце концов мелкое подцензурное издание — это два года назад выбор в пользу релокантских медиа мог казаться очевидным, но прошедшего времени хватает, чтобы увидеть все недостатки профессиональной деятельности вне общества и страны. Работать в присутствии цензора и мента — опасно, страшно, но, по крайней мере, возможно, и более того (колоссальный советский опыт тому примером), уклоняться, уворачиваться от ножниц и дубинки — это само по себе важный профессиональный навык, позволяющий и выстоять в неблагоприятных условиях, и расцвести в благоприятных, и как бы тяжело ни было — все равно это жизнь, а в вакууме жизни нет. Снова ссылаемся на тот же опыт — всю великую постсоветскую журналистику делали люди с советским подцензурным опытом, Политковская начинала в «Воздушном транспорте», Пархоменко в «Театре», коммерсантовский Яковлев — в «Работнице»; ни «Хроника текущих событий», ни «Континент» в постсоветской журналистике никак не продолжились.
Выпадение из мира современных российских медиа целого поколения ярких и талантливых авторов и редакторов — безусловная трагедия, но она уже свершилась, и даже оплакивать ее большого смысла нет, проехали. Вести себя, как будто ты еще существуешь, в ситуации, когда тебя уже нет — ужасно, и любой скандал в этом медиапространстве, видимо, так и стоит оценивать — на кону только место в царстве теней, и чем сражаться за него, разумнее и лучше будет из него бежать. Это более сложный побег, чем тогда через Верхний Ларс, и такой же важный. Превратиться в органчик с повторяющимся набором лозунгов и проклятий в каком-то смысле не менее страшно, чем стать солдатом или заключенным. Из мира теней нужно спасаться, каким бы хорошим журналистом ты ни был — сожрет, не заметишь.
24 июня 2024
Что нам делать с Дагестаном? — признайтесь, задавали себе этот вопрос. Если думать о будущем России, нельзя не думать о Кавказе, и тут даже не имеет значения, какое будущее и какая Россия имеются в виду — нынешняя путинская, или та постпутинская, которая родится от нее вследствие запланированного транзита, или «прекрасная Россия будущего», о которой вроде бы все еще мечтают те недовольные, кто сейчас уехал или затаился. Кавказ — это вопрос.
А самый общий ответ на этот вопрос не такой и сложный. Что нам делать с Дагестаном, с Кавказом? Нам — ничего, если говоря «мы», иметь в виду буквально себя, обычных людей, которым не нравится, то, что есть сейчас; людей, которые читают этот текст (и того, кто пишет его). Кавказская проблема как будто для нас и придумана, чтобы показывать, до какой степени нереализуемы и бесперспективны любые мечты о будущем России, и любая фантазия о том, как хорошо будет без Путина, разбивается о кавказские хребты, то есть, допустим, в Москве можно поставить памятник Навальному или вернуть в телевизор Урганта, но эти в Дербенте опять сожгут синагогу, и как с ними быть? Дальше только печальный вздох.
А в путинском настоящем ведь — тот же вздох. Конкретный Дагестан, к которому Путин, между прочим, относится с гораздо большей биографической нежностью, чем к многим другим регионам, за двадцать пять лет не раз становился площадкой для самых разных кадровых и политических экспериментов, пробовали опираться и на авторитетных местных номенклатурщиков, и на силовиков соответствующего происхождения, меняли имена и группировки, а республика не менялась, и динамика прежняя — с каждым годом тревожнее (это, конечно, если не иметь в виду совсем не фантастическое допущение, что именно такой Дагестан Путину и нужен — нестабильный и пугающий). Что Путин умеет, известно хорошо — может поменять республиканское начальство, может выделить незапланированный бюджетный транш по просьбе девочки из Дербента, сюда же, наверное, относится и такая почти геноцидальная практика с более массовым, чем по остальной России, рекрутингом на войну по мобилизации или по контракту, но как показали события 23 июня, уезжают воевать и перерезают горло священнику очень разные в социальном смысле люди, а как сделать так, чтобы дети из влиятельных семей никого не убивали и никого не поджигали (повторим — если, конечно, это действительно не нравится федеральной власти) — непонятно.
То есть как непонятно — понятно же вообще-то. Каким бы трагическим и, в общем, провальным ни был опыт двух чеченских войн, это же такая до сих пор бесспорная вещь — если регион превращается в постоянный источник угрозы, и если спецслужбистско-полицейские методы подавления оказываются нерабочими, крайняя форма наведения порядка — это военная экспедиция. Чем неспокойнее в Дагестане, тем осязаемее призрак настоящей кавказской войны (и о Чечне ведь такие же разговоры сколько уже лет — если вдруг что с Кадыровым в диапазоне от его ссоры с Москвой до падения его режима, дальше прямая дорога в третью чеченскую). Вековая кавказская аксиома.
И вот не здесь ли обнаруживается по-настоящему новое состояние российского присутствия на Северном Кавказе? Нет больше той аксиомы. Всегда имея в виду войну как предельный способ решить все проблемы, не заметили, как она перестала быть возможна, перестала быть пугающим («сдерживающим» тем более не скажешь — ну кто там кого сдерживает на самом деле) фактором, перестала маячить на горизонте. Ни сейчас, когда украинская война еще идет, ни завтра, когда она так или иначе закончится, оставив Россию и армию потрепанными и деморализованными, возможности всерьез наводить порядок на Кавказе силой у федерального центра уже, скорее всего, не будет. Очевидно, все эти «главы Сергокалинского района» прекрасно отдают себе в этом отчет, и их готовность делать ставку на исламских радикалов, а не на Москву — лучший прогноз о будущем Дагестана. Они как будто только из вежливости (в конце концов, Путин действительно любит Дагестан) не посылают федералов к черту публично, а чем заняты непублично — все уже видели. И если рассуждать о том, что действительно стоит делать постпутинской власти с Дагестаном, к опции «обычный российский регион, туристический кластер, территория опережающего развития» нужно относиться как к упущенной возможности, к тому, что проехали и куда возврата нет. Разговор о будущем Дагестана и о его отношениях с Москвой однажды придется вести не с ни на что не влияющими федеральными назначенцами, а напрямую с радикалами, и чем раньше сама перспектива такого разговора станет очевидной для Москвы, тем более приемлемыми будут его условия (и наоборот, если закрывать на эту перспективу глаза и иметь целью как можно более долгое ее игнорирование, диалог в конце концов пойдет строго на условиях
