в гавань русский корабль, и давайте ухватимся за эту метафору — представьте, что все кино и книги о «Титанике» были бы посвящены тому, как он был прекрасен и велик до столкновения с айсбергом; наверняка был, но к чему этот разговор, если случившееся с кораблем даже не просто страшнее и масштабнее всей прежней его биографии, а вообще эпизод совсем другой истории, не судоходной или судостроительной, а общечеловеческой, то есть про водоизмещение и про социальное расслоение — интересно, конечно, но что докажут самые убедительные цифры и факты — что заслуженно врезался, что ли?
Скорбь по царю и уважение к царю как будто подразумевает какой-то дополнительный набор политических и исторических воззрений — монархические взгляды, идеализация 1913 года, желание вернуться в «Россию, которую мы потеряли», и по той же логике, если ты не хочешь назад (туда, где носили лапти, держали евреев за чертой оседлости и расстреливали рабочих на Ленских приисках), то и царя тебе не должно быть жалко. Но дореволюционная история России закончилась задолго до екатеринбургского убийства, и относиться к нему разумнее не как к финальной точке трехсотлетней романовской истории, а как к началу советского столетия (у нас по привычке чаще говорят о семидесяти годах, но если Путин раз за разом демонстрирует желание наследовать именно советской родословной — зачем ему в этом отказывать?), и убийство царя с семьей и слугами — вполне понятный и наглядный программный жест той системы, которая в том же 1918 году уже оформлялась в своем самом зловещем античеловеческом облике.
И хотя первым историческим эпизодом большевистского террора правильнее считать убийство Андрея Шингарева и Федора Кокошкина в январе 1918 года, оно как раз программным не стало — советский суд Линча, эпизод революционного творчества масс, стихии (в том же ряду — надругательство над телом генерала Корнилова тремя месяцами позже) противоречил самому советскому духу сильнее, чем любая формальная контрреволюция. Советская власть — это когда убивают строго по приказу и строго те, кого власть наделила этим правом, и расправа над царем и его семьей — убийство именно советское, многократно потом воспроизведенное во всех подвалах Чеки от Ленинграда до Владивостока. Все семьи, погубленные советской властью, шли за царской семьей, и все люди, которых советская власть убила, следовали за императором. Именно поэтому не имеет значения, построил ли он Транссиб, проиграл ли японскую войну — это все теряет смысл, и даже если он действительно был спорным царем в своем государстве, он бесспорен как царь всех убитых чекистско-большевистской системой, и нынешнее его положение субкультурного героя свидетельствует, помимо прочего, о нежелании потомков ассоциироваться с Россией не столько дореволюционной, сколько убитой, с конкретными жертвами, которые в целом так и остались неотмщенными по итогам этого столетия.
Имена, которые ассоциируются с Николаем II — премьеры от Витте и Столыпина до Горемыкина и Коковцова, генералы от Куропаткина до Николая Иудовича Иванова, политики из Государственной думы, Распутин, но это тоже если смотреть назад, в досоветское время, а если считать его героем нашего столетия, то в посвященной ему главе учебника стоит упомянуть совсем других людей.
Конец шестидесятых и самое знаменитое ювелирное изделие в тогдашних фрондерских интеллигентских кругах, перстень писателя Солоухина, печатка с профилем Николая II — говорят, он не снимает этот перстень, даже когда идет на партсобрание в Союзе писателей. Солоухин — из тех, кого современники называют деревенщиками, но это не вполне корректное обозначение; в отличие от остальных авторов, дорожащих отведенной им резервацией, Солоухин не скрывает своих амбиций, и оттепельной свободой пользуется для самых смелых манифестов на грани антисоветизма — бичует варварство разрушителей церквей, предлагает вернуть имена старым русским городам, переименованным при советской власти, вместо «товарищ» хочет обращаться к людям «сударь, сударыня», и задолго до интеллигентской моды на Андрея Рублева говорит, о ужас, о превосходстве русской иконы над любым живописным соцреализмом. Царь для него — очевидный нравственный и исторический ориентир, перстень — манифест. Спустя тридцать лет, так и оставшись непонятым маргиналом в космополитичном интеллигентном мейнстриме, Солоухин увлечется Гитлером — осуждаем, конечно, но на каком еще языке прикажете разговаривать с теми, кто смеялся над тем перстнем?
Еще одно имя, без которого невозможно пересказать посмертную биографию Николая II в СССР — Николай Щелоков, одиозный брежневский министр МВД, проигравший в смертельной схватке с Андроповым и оставшийся в истории ровно таким, каким описали его аппаратные оппоненты — коррупционер, покровитель узбекской мафии и милиционеров-убийц (не только тех, которые на «Ждановской», конечно), и только в глубоко постперестроечные времена, когда никому уже не было интересно, общество узнало, что помимо лунарного Щелокова был и солярный — тот, который приносил Солженицыну архивные материалы для «Красного колеса», предупреждал об обысках, когда писатель жил на даче у Ростроповича и даже чуть ли не прятал его и его рукописи у себя, когда приходили из КГБ. Сценариста милицейского сериала «Рожденная революцией», а на самом деле — министерского пиар-менеджера писателя Гелия Рябова Щелоков отправил в Свердловскую область с экспедицией искать место захоронения царской семьи, потому что — ну что мы за люди, убили царя и закопали непонятно где. Те останки, которые в конце девяностых похоронят рядом с другими царями в Петропавловском соборе — их нашел советский писатель Рябов по приказу члена ЦК КПСС Щелокова! А хоронил их — еще одно имя в наш список, — Борис Немцов, которому Ельцин (наверное, преодолевая травму Ипатьевского дома) поручил организовать церемонию государственных похорон. Немцов тогда — первый вице-премьер, фаворит и потенциальный преемник Ельцина, надежда той части общества, которая, несмотря на выборы 1996 года, все еще боится коммунистического реванша, и государственные похороны царя — очевидный антикоммунистический жест, эпизод тогдашней актуальной политики, но имея в виду то соприкосновение их судеб, будет ли преувеличением сказать, что и убийство Немцова — бессудное и при этом не случайное, — стало продолжением той кровавой сюжетной линии, старт которой дало убийство царской семьи? Не преувеличение же, так и есть.
Россия, которую мы потеряли с этим царем — это совсем не империя 1913 года. Это потеря, которая тянется до сих пор. Россия, лишенная свободы, сидящая в тюрьме — а его первым в ту тюрьму посадили. Россия убитых и замученных — его убили первым. И если он святой, то быть ему покровителем именно тех, кого давит убившая его и его близких и никуда до сих пор не девшаяся кремлевско-лубянская система — тогда на Московорецком мосту, и в этом феврале в колонии Харпа, и
