когда творец, в общем, лишен выбора — либо он соглашается на условия мецената, либо лишается возможности работать в принципе. Это может выглядеть похоже на советскую модель, но снова нет — в советской истории такого не было. Во времена РАППа еще хватало свобод, чтобы художник мог продолжать работу — ну да, будут ругать, но не посадят, а сам сможешь опубликоваться в более умеренном издательстве. При сталинизме гораздо менее жесткими были идеологические требования — писательская модель «Пришвин» была вполне жизнеспособной, судьбы Бабеля или Пильняка можно считать «обычным» невезением в лотерейных условиях террора, а чтобы, как Андрей Платонов или Зощенко, полностью лишиться возможности работать и остаться без средств к существованию — нужно было серьезно разозлить высшую власть, по умолчанию такую судьбу она писателям уже не предлагала. О хрущевских и брежневских временах и говорить не стоит — отвергнутый «Новым миром» писатель шел в «Октябрь», не прошедший цензуру Госкино сценарий ставился на телевидении (среди примеров — даже чрезмерно фрондерское по тем временам «О бедном гусаре замолвите слово»), и чтобы власть объявляла писателю войну, тот должен был быть Пастернаком или Солженицыным — печататься на Западе или в самиздате, публично критиковать советский режим, подписывать открытые письма, то есть делать что-то заведомо неприемлемое для власти.
Псевдосоветская модель Новикова берет из двадцатых, сороковых, семидесятых то, что ретроспективно кажется наиболее эффективным, но игнорирует ту силу трения, которая каждый раз заставляла советский режим идти на компромисс — в тридцатые с «попутчиками», потом — с эскапистами, потом — с фрондерами. За 70 лет не было ни одного момента, когда работала какая-то идеальная модель взаимодействия власти с творческой интеллигенцией, основанная исключительно на интересах власти. Ни материальные стимулы, ни репрессивные механизмы ни разу не привели к тому, чтобы советская литература (а с ней кино, театр, живопись, даже архитектура) соглашалась ходить исключительно строем, и все, — буквально все, без исключения, — творцы, сохранившие до нашего времени свою ценность и значение, так или иначе оппонировали режиму, кто-то по-солженицынски яростно, кто-то с эльдаррязановской фигой в кармане. Если Новиков думает, что ему удастся нарушить базовый закон культуры, то он идиот, и этому идиоту придется в следующей итерации справляться с военкорами, в которых проснется Ремарк, с зет-поэтами, чьи лирические поиски неизбежно обернутся какой-нибудь депрессией, да даже с певицами, которые, исполняя согласованный репертуар, однажды не удержатся и потрогают свою писюху. План огосударствления культуры — страшный ведь на самом деле, антикультурный, и он же задает сценарий будущего возрождения — ценность свободы всегда лучше чувствует тот, кто испытал несвободу, и, диктуя лояльным художникам новые людоедские правила, Новиков учит их бороться за свободу. Пусть учит, конечно.
26 июля 2024
«Один день — одно имя». Правозащитная формула начала десятых уже не работает, имен давно больше, чем дней, и количество арестов, приговоров и объявлений в розыск закономерно перешло в качество, когда уже не имеет значения, кто именно в очередной день стал жертвой государства — обвиняемые сидят в тюрьме, подозреваемые ходят по улицам, чаще всего не догадываясь, что завтра придет их очередь. Объектом репрессивного давления стало уже все общество, и даже консенсус по поводу того, что есть вещи, которые не стоит произносить вслух и тем более писать в интернете — этот консенсус выглядит запоздалым, тюрьма теперь открыта на вход для всех, и нет жизненной стратегии, которая могла бы гарантировать, что новым именем в репрессивной хронике завтра не станет твое.
Равнять тех, кто сидит, и тех, кому блокируют счета в связи с неожиданно (но очень кстати на фоне очередного скандала, как у певицы Ионовой) открывшимися налоговыми задолженностями — это оскорбит и сидящих, и жертв «чудовищных ошибок», да никто и не равняет, понятно, что это очень разные сюжетные линии, и те люди из российского шоу-бизнеса, которых на очередном витке укрепления государственной нравственности подвергают отмене, сами никак не ассоциируют себя с теми, чьи отношения с государством привязаны к политическому контексту и войне.
А те люди, у которых до сих пор все хорошо, могут не воспринимать происходящее с Ионовой или с Ивлеевой как угрозу для себя — у них, наверное, нет проблемы с наркотиками (или не умерла бабушка), они не трогают промежность, находясь на сцене, и в «голой вечеринке» не участвовали. Осторожность или везение помогли им избежать неприятностей в период всеобщей растерянности в начале войны, и сейчас они, — коллективный Константин Богомолов, — уверенно чувствуют себя бенефициарами наступивших новых времен.
Возможно, некоторую нервозность придает этим бенефициарам непрекращающийся зуд (z-z-z-zуд) со стороны тех, кто к новому времени готовился задолго до его наступления, чувствует себя полноправным, наравне с самим Путиным, творцом этой реальности и недоволен тем, что объективно существующие заслуги ни в какой серьезный успех не конвертировались. Коллективный Захар Прилепин третий год недоумевает, почему в его сбывшейся мечте полагающееся ему место занимают все те же бывшие либералы — или «новые тихие», которых бы давно разогнать, но почему-то никто не разгоняет.
Все разные, всех невозможно собрать вместе даже в воображении. Прилепин и Богомолов презирают друг друга, но оба, конечно, не представляют себя на месте Ионовой с заблокированными счетами, а Ионова, в свою очередь, наверняка просто никогда не слышала о Жене Беркович, а если бы услышала, то даже с поправкой на свои нынешние неприятности не подумала бы, что жизнь им обеим, пусть и с разной силой, ломают плюс-минус одни и те же люди, одна и та же власть, а переход из одной категории в другую — из довольных в недовольные, из недовольных в отменяемые, из отменяемых в сидящие, — в каждом конкретном случае возможен вследствие самых незначительных поступков или слов. Ионова (или Ивлеева) сядет, Богомолов лишится театра, Прилепина заденет какая-нибудь очередная антикоррупционная кампания, как в Минобороны. Все действительно разные, но уязвимость — одна на всех, и один на всех источник угрозы, один враг — государство, власть, персонально Владимир Путин. И спокойнее всех, увереннее всех теперь чувствуют себя те, кто уже сидит — остальным-то это только предстоит, а ожидание всегда невыносимее того, что уже случилось. И тут оказывается, что обычный оппозиционер, который против Путина, и артист, против которого вдруг оказывается сам Путин, находятся по одну и ту же сторону общественного конфликта. Строго говоря, с некоторых пор у нас все по эту сторону, по ту — только эфэсбэшники да Кадыров, а даже по поводу минобороновских генералов уже есть сомнения.
Здесь
