Огорошенный матрос недоуменно поднимает очи, видно, что воспитательная цель достигнута! Поверьте, со стороны это выглядело очень смешно!
Забавно окончилась и очередная поездка инструкторского экипажа на один из аннабинских пляжей. По дороге туда я вспомнил, что незадолго до выхода в море на приеме в оранском генконсульстве меня познакомили с нашим консулом в Аннабе. Более того, он стал дорогим гостем в бунгало № 17 — штаб-квартире подводников в «Андалузии». Лучшего случая засвидетельствовать свое почтение было не сыскать. Когда наш микоравтобус затормозил у ворот белоснежной виллы, хозяин которой — еврейский банкир, на всякий случай, отступил вместе с французами, на улицу, словно черт из коробочки выскочил дежурный.
— А никого нет, пятница ведь. Кто на пляже, кто на пикнике. А вы, собственно, кем будете?
— Апрелев из Орана, хотел повидать товарища Бойко. Ну, да мы еще вернемся часиков в 18! Вдруг кто появится.
— Будет исполнено! — церемонно поклонившись, пообещал привратник, оскалившись голливудской улыбкой.
— Совсем одичали на «диком Западе» — мелькнуло в голове.
Благополучно провалявшись на пляже положенное время, ровно в 18.00 подводники появились перед уже знакомой оградой. Шансов увидеть кого-либо было мало, но раз пообещали — надо заехать. Уже на подъезде всех охватило странное предчувствие. Над зданием бывшей банкирской виллы гордо реял огромный советский стяг. Дипломатический опыт подсказывал, что это могло означать одно из двух. Либо пожаловала какая-то важная «птица». Либо эта птица была на подлете. Так и есть. Ее поджидали, выстроившись шпалерами вдоль главной аллеи, сотрудники генерального консульства. Перед фасадом явно томилось в ожидании чего-то руководство.
Среди них я без труда отыскал своего знакомого — консула Ю.В.Бойко.
— Неужели, снова кто-то из Политбюро «заказал не печалиться»? — грустно предположил я.
— Да нет, де нет! — воскликнул он, едва завидев меня, — я же говорил, что это Сергей Апрелев, а никакая не инспекция МИД!
Присутствующие словно освободились от тяжелой ноши. Воцарилось всеобщее веселье, которое не затронуло лишь одного человека — того самого дежурного.
— Представляешь, что учудил этот обормот, — комментировал события консул, — срочно вызвал всех на службу, как там у вас — по Большому сбору! А это не так то просто, поверь. (Еще бы, мобильников то в ту пору не было!) Народ, роняя перья, примчался, а он и докладывает: «Приезжал какой-то Апрелев, то ли из Ирана, то ли из Ирака. Короче говоря, наверняка проверяющий из МИДа. Грозил вернуться у шести!» Ну мы и расстарались. Бумаги, надеюсь проверять не будешь?
— Зато проверили свою готовность на случай войны! — позволил себе пошутить я.
— Верю, что с такими защитниками ее никогда не будет. Надеюсь, что стол мы накрывали не зря?
— Конечно, нет, но я с экипажем. Не пугайтесь, нас всего восемь человек.
— Зови всех, командир, после сегодняшнего нас не так-то просто испугать!
Вечер прошел на высокой товарищеской ноте. Все-таки нет ничего лучше общения с добрыми соотечественниками. Поверьте, за границей встречаются и такие.
По возвращению в Алжир, доложив шефу об успешном завершении похода, узнаю, что алжирские рыбаки пожаловались на «пиратские действия» подводников. Выяснилось, что «011» под руководством Шуры Большухина и его подопечного капитана Каид Слимана по-своему решили вопрос закрытия районов учений. Помню, как в свое время делился опытом «борьбы с рыбаками», изрядно досаждавшими подводникам. Едва завидев перископ или «шноркель» (шахту РДП) подводной лодки, они, не задумываясь, бросались в район боевой подготовки, пытаясь накинуть сеть на загадочный бурун. Для оцепления района стали заказывать катера береговой охраны — «гард-коты» итальянской постройки, которые носились по периметру района, подобно пастушьей собаке, стараясь отогнать неразумных «волков» от бедных «овечек». На сей раз удачное сочетание характеров: горячего у командира «гард-кота» и напористого у пары «рыбаков» сыграло злую шутку. Когда рыбаки, «растопырив невод», ринулись на появившийся бурун от шахты РДП «011»-й, командир катера, недолго думая, дал очередь вперед по курсу из своего 12,7-мм автомата. Рыбаки застопорили ход и вышли на палубу с поднятыми вверх руками.
— Ну что допрыгались? — грозно спросил их командир катера и, видя, что рыбаки готовы на все, лишь бы их отпустили восвояси, потребовал выкуп.
Рыбаки щедро поделились как рыбкой, так и членистоногими. Помимо креветок и лангустов там присутствовали и омары. Разумеется, рыбаков тут же отпустили. Но командиру, представляющему ценность улова, которым он честно поделился с подводниками, этот метод промысла явно пришелся по вкусу. Стоит ли возвращаться к набившей оскомину притче о чувстве меры? Когда в одно из следующих обеспечений он «потряс» испытанным методом очередного «рыбачка», мирно следовавшего вдоль района, пострадавшему сам бог велел нажаловаться во все возможные инстанции. Шею «пиратам», конечно, намылили, но и рыбаки стали вести себя пристойнее, слух о «корсарстве» подводников «иже с ними» быстро облетел округу.
Для меня самым неприятным моментом, связанным с местными рыбаками, стал случай возвращения в Мерс-эль-Кебир поздним вечером, когда на ослепительном фоне тысяч огней оранского бульвара Фрон-де-мер (Приморского — фр.) из за мола внезапно выскочил траулер с фелюкой на буксире. После команды «Стоп дизель, оба полный назад!», мне оставалось лишь напряженно ждать развязки, настолько мала была дистанция. Сначала показалось, что стальной нос подлодки пропорет «рыбака» посредине, но мы не попали даже в фелюку. Ее корма разошлась с нашим носом в дистанции буквально пары метров. Каково же было удивление стоявших на мостике лодки, когда мы не обнаружили ровным счетом никого в рубке траулера. Похоже, ребята, отойдя от пирса, включили авторулевого и, положившись на его механические плечи, попадали в койки. Помню, что фуражка старины Хеддама еще долго находилась в приподнятом состоянии. Вставшие дыбом волосы упорно не хотели опускаться.
Другой случай, когда не хотели опускаться уже мои волосы, произошел в Аннабе в заключение «визита доброй воли» или «порт-уверта» (Дней открытых дверей — фр.). Командиром «010»-й был недавно назначенный капитан Шерги, волевой и самостоятельный командир, которому оставалось лишь несколько отточить мастерство управления кораблем. Чем, собственно, мы с ним и успешно занимались. Однако чтобы лучше представить психологический фон тогдашней ситуации стоит учесть толпы восторженных алжирцев на пирсе и обостренное самолюбие молодого командира.
— Я вызову буксиры, — как бы советуясь, сообщил командир в ограждение рубки, где скрывался я, щадя его самолюбие.
— Не позорьте мою «седую» голову, двухвальную лодку оттаскивать буксирами?!
Я понимал, что отойти от «глухого» бетонного причала не так-то просто. Как только давался ход моторами, корпус немедленно подсасывало к стенке создаваемым разрежением. Для этого существовало несколько вариантов. Первый — вверить себя буксирам, я допустить не мог, слишком много свидетелей. Учитывая их присутствие, надо было отойти быстро и эффектно. Делали мы это не впервой. В Алжире все пирсы, где мы стояли — бетонные, правда, не все сплошные. Между правой «щекой» обтекателя ГАС (гидроакустической станции) «МГ-10» и пирсом подкладывался кранец, мастерски сплетенный нашим боцманом Мишей Марченко, после чего, не отдавая носового конца, давался ход вперед внешним мотором. Корма медленно, но верно отходила, и вот тут наступал момент истины. Надо было вовремя дать средний ход назад внутренним мотором и, отдав носовой конец, убираться восвояси под ликующие возгласы толпы.
Теоретически было все ясно, но «эстрадный эффект», похоже, заставил Шерги нервничать, и отход дважды срывался. Не успевая нащупать момент начала работы моторами «враздрай», командиру запарывал маневр вчистую. Толпа на пирсе начала роптать. Шерги, волнуясь, перешел на французский, упомянув слово «реморкёр» (буксир — фр.), в чем его незамедлительно поддержал штурман Бахрия — известный перестраховщик. Надо сказать, что задачу значительно осложняло присутствие по корме лодки двух крупных транспортов, ошвартованных борт к борту.
