ценой лести, пресмыкательства перед начальством, взяток надзирателям, ценой наушничества, предательства и доносов можно пролезть на Сахалине в старосты, то есть освободиться от работ и сделаться в некотором роде начальством для каторжан. Прежде в некоторых тюрьмах даже драли арестантов не палачи, а старосты. Так что, идя в старосты, человек вместе с тем должен был быть готов и в палачи. Только нагоняя, по требованию смотрителя, как можно больше «припека», то есть кормя арестантов полусырым хлебом, хлебопек и может сохранить за собой свою должность, позволяющую ему иногда кое-что утянуть. Этих-то людей, урезывающих у арестантов последний кусок и отнимающих последние крохи, каторга и зовет презрительным именем «крохоборов», или «кусочников».
– Тоже в начальство полез!
– Арестант – так ты арестант и будь!
Каторга не любит тех, кто старается «возвышаться», но презирает и тех, кто унижается. Мы уже знакомы с типом «поддувалы». Так называется арестант, нанимающийся в лакеи к другому. Кроме исполнения чисто лакейских обязанностей, он обязан еще и защищать своего хозяина, расплачиваться своими боками и бить каждого, кого хозяин прикажет. «Поддувалы» «отцов», например, обязаны бить неисправных должников. А если должник сильнее, то и терпеть поражение в неравном бою. Конечно, даже каторга не может иначе как с презрением относиться к людям, торгующим своими кулаками и боками.
На следующей ступеньке человеческого падения мы встречаемся с очень распространенным типом «волынщика». «Затереть волынку» на арестантском языке называется затеять ссору. «Волынщики» – это такие люди, которые только тем и живут, что производят в тюрьме «заворожки». Сплетничая, наушничая арестантам друг на друга, они ссорят между собою более или менее состоятельных арестантов, чтобы поживиться чем-нибудь от того, чью сторону они якобы принимают. Этими «волынщиками» кишат все тюрьмы. Таких людей много и везде, кроме тюрьмы. Но в каторге, вечно озлобленной, страшно подозрительной, недоверчивой друг к другу, голодной и изнервничавшейся, в каторге, где за шестьдесят копеек режут человека, где, имея в кармане гроши, можно нанять не только отколотить, но и убить человека, – в каторге «волынщики» часто играют страшную роль. Часто ни из-за чего происходят страшные вещи. Заколотив насмерть арестанта или при виде лежащего «с распоротым брюхом» товарища, каторга часто с недоумением спрашивает себя:
– Да из-за чего же все случилось? С чего пошло? С чего началось?
И причиной всех причин оказываются «волынщики», затеявшие «заворожку» в надежде чем-нибудь поживиться. Робкому, забитому арестанту приходится дружить, да дружить со старым, опытным «волынщиком», а то затрет в такую кашу, что и костей не соберешь.
Ступенью ниже еще стоят «глоты». С этим типом вы уже немножко знакомы. За картами, в споре на арестантском сходе они готовы стоять за того, кто больше даст. «Засыпать» правого и защищать обидчика им ничего не значит. Таких людей презирает каторга, но они имеют часто влияние на сходах, так как их много и действуют они всегда скопом. «Глот» – одно из самых оскорбительных названий, и «храп», как его назовут «глотом», полезет на стену:
– Я – «храп». «Храпеть» на сходах люблю, это верно. Но чтоб я нанимался за кого…
И фраза может кончиться при случае даже ножом в бок, камнем или петлей, наброшенной из-за угла. Это не мешает, конечно, «храпам» быть по большей части «глотами», но они не любят, когда им об этом говорят. Для «глотов» у каторги есть еще два прозвища. Одно – остроумное «чужой ужин», другое – историческое «синельниковский закуп». Происхождение последнего названия восходит еще ко времени, когда при господине Синельникове за поимку бродяги в Восточной Сибири платили обыкновенно три рубля. С тех пор каторга и зовет человека, готового продать ближнего, «синельниковский закуп». Название – одно из самых обидных, и, если вы слышите на каторге, что два человека обмениваются кличками:
– Молчи, «чужой ужин»!
– Молчи, «синельниковский закуп».
Это значит, что на предпоследней ступеньке человеческого падения готовы взяться за ножи.
И наконец на самом дне подонков каторги перед нами – «хам». Дальше падения нет. «Хам», в сущности, означает на арестантском языке просто человека, любящего чужое. «Захамничать» – значит взять и не отдать. Но «хамом» называется человек, у которого не осталось даже обрывков чего-то, похожего на совесть, что есть и у «глота», и у «поддувалы», и у «волынщика». Те делают гнусности в арестантской среде. «Хам» – предатель. За лишнюю пайку хлеба, за маленькое облегчение он донесет о готовящемся побеге, откроет место, где скрылись беглецы. Этот тип поощряется смотрителями, потому что только через них можно узнавать, что делается в тюрьме.
«Хам» – это страшное название. Им человек обрекается если не всегда на смерть, то всегда на такую жизнь, которая хуже смерти. Достаточно обыска, даже просто внезапного прихода смотрителя, чтобы подозрительная каторга сейчас увидала в этом «что-то неладное» и начала смертным боем бить тех, кого она считает «хамами». Достаточно последнему «жигану» сказать:
– А наш «хам» что-то, кажись, «плесом бьет» (наушничает начальству).
Чтоб «хаму» начали ломать ребра.
Больше того, довольно кому-нибудь просто так, мимоходом, от нечего делать, дать «хаму» подзатыльника, чтобы вся тюрьма кинулась бить «хама».
– Бьет – значит знает за что.
Чтоб «хаму» «накрыли темную», завалили его халатами, били, били и вынули из-под халатов полуживым.
Посвящение в каторжники
Всякий, конечно, слыхал об этом обычае «посвящения в арестанты», об этих жестоких истязаниях, которым умирающая от скуки и озлобленная тюрьма подвергает новичков.
Для чего тюрьма творила над новичками эти истязания, при рассказе о которых волос встает дыбом? Отчасти, как я уже говорил, от скуки, отчасти по злобе на все и на вся и из желания хоть на ком-нибудь выместить накипевшую злобу, от которой задыхается человек, а отчасти и из практических соображений, нужно было узнать человека, устоит ли он против жалобы начальству, даже если его подвергнут страшным истязаниям. Ведь надо же знать человека, пришедшего в «семью». Будет ли он всегда и во всем надежным товарищем?
Я обошел все сахалинские тюрьмы и могу с полной достоверностью сказать, что прежний страшный обычай «посвящения в каторжники», обычай пытать новичков, отошел в область преданий. Теперь этого нет. Тогда розга и кнут свистели повсюду, и это отражалось на нравах тюрьмы. Теперь нравы «мягчают».
«Молодая» каторга делает только удивленные глаза, когда спрашиваешь: «А нет ли у вас таких-то и таких-то обычаев?» И только старики Дербинской каторжной богадельни, когда я им напоминал о прежних обычаях «посвящения», улыбались и кивали головами на эти рассказы, словно встретились с добрым старым знакомым:
– Было, было все это! Верно.
И они охотно пускались в те пространные описания, в которые всегда пускается человек при воспоминаниях о пережитых бедствиях.
А «молодая» каторга и понять
