Через сорок минут приехала «летучка», симпатичный парень приладил на место шланг. И все бы хорошо, если бы… Если бы на следующий день у меня с интервалом в пять минут не отлетели оба дворника. Поскольку случилось это за городом, «летучку» вызывать я не стал, снял две панели и сам подкрутил гайки, проделав работу, за которую, по идее, мне бы фирма должна заплатить полторы тысячи рублей как за предпродажную подготовку.
Со временем выяснилось, что мне еще повезло: сосед гонял в тот же салон свою новую «Девятку» одиннадцать раз!
Не вчера и не мною замечено — любая монополия прямым курсом ведет к загниванию. Проще — к халтуре. По человечески понятно стремление благополучных директоров неблагополучных заводов убрать конкурентов и вернуть в российский обиход большевистский принцип: «Лопай, что дают»! Но я не директор, я машины не продаю, я на них езжу. И прекрасно понимаю: чем острей конкуренция на рынке, чем трудней живется директорам автозаводов, тем легче живется мне. Потому и считаю, что заботиться в первую очередь нужно не о тех, кто продает, а о тех, кто покупает. Комфортно на рынке должно быть автовладельцу!
В связи с изложенным у меня два вопроса.
Первый: какие получатся социальные последствия, если все хозяева бракованных отечественных авто придут к воротам ВАЗа с орудиями своего труда, среди которых могут оказаться не только топоры и вилы, но и автоматы Калашникова, поскольку майоры и подполковники на службу тоже не пешком ходят?
Второй: какие пошлины надо ввести на иномарки, чтобы у наших родных «Жигулей» в первый же день не отваливались шланги, а во второй не отлетали дворники?
Ночью не спалось, включил ящик. Какой-то фильм. Сперва смотрел в полглаза, потом захватило. Неожиданно и непривычно. Не стреляют, не насилуют, ни одного окровавленного трупа. Все одетые. Просто — человеческие отношения. Несчастливая издерганная девушка. Безнадзорный мальчишка лет двенадцати, то ли влюбленный в нее, то ли просто жалеющий. Еще какие-то люди. Когда могут, помогают друг другу, не могут, так хотя бы сочувствуют. Живут, как умеют — но по-людски, как и положено людям. Тонкий, грустный, очень человечный фильм.
В конце — титры. «Парниковый эффект», наше производство, прошлый год выпуска. Кто авторы, пропустил, видно, было вначале.
Обрадовался за создателей картины, разозлился на телевизионщиков. Почему хороший отечественный фильм крутят в три ночи, когда почти все спят? Кто его увидит? И почему в лучшее время гонят убогую халтуру, убеждающую, что половина из нас бандиты, а другая половина сыщики. Что, и профессий иных нет? Бездарно дерутся, бездарно мирятся, скучно воруют, а если и ложатся в постель, совокупляются так же скучно, как воруют. Неужели мы не стоим лучшего? Почему, в конце концов, телевизионная шатия держит нас за быдло?
Лучше бы я этот вопрос себе не задавал.
Почему держат за быдло? Да потому, что мы и есть быдло. Ведь телевизионные боссы вовсе не звери, они нормальные торгаши. И продают то, что продается. Они же не силой втюхивают нам халтуру. Сами смотрим! И дети наши смотрят, и те из них, кто послабей, строят реальную жизнь по экранной модели.
Я не верю ни в какие государственные запреты. Как запрещать, если половиной эфира владеет государственная компания «Газпром». Сами себя запретят?
А мы, телезрители, что-нибудь можем? Еще как можем! У нас в руках грозное оружие — пульт. Нажал на кнопку, и нет халтуры. Вот составить бы заговор телезрителей и при первом же трупе разом вырубить лукавый канал. Но как сговориться? По телевизору объявить? По телевизору круглые сутки талдычат обратное: «Не переключайтесь»!
Хуже всего, что нынешние первоклашки, когда вырастут, будут искренне думать, что это и есть правильное искусство — когда стреляют, когда гоняются за стрелявшими, когда детально насилуют во весь экран. Красный цвет здорово смотрится в кадре, вот он и хлещет из ящика только что не ведрами.
Сегодня бизнесом на крови считается торговля оружием. Завтра так станут называть телевидение.
Бывают же совпадения! Словно на АТВ секретно работают хакеры, и один из них ночью залез в мой компьютер, не нужный никому, кроме меня. Позвонили с «Времечка» и позвали на дискуссию о насилии на телеэкране. Действует это на зрителей или нет?
Набор гостей на «нравственной» передаче стандартный: психолог, священник, телевизионный критик Ира Петровская и я в качестве писателя. Ну и, конечно же, зал. Что крови на экране избыток, согласны все. Но — что делать?
Как обычно, первая идея — законодательно запретить. Возражают — карательные меры не помогут. Я, по опыту зная, к чему приводят российские запреты, поддерживаю скептиков: стоит принять закон, и в плане борьбы с насилием на экране тут же закроют «Времечко», уволят с работы Иру Петровскую, а нас с Димой Быковым посадят на пятнадцать суток.
Молодая женщина из зала утверждает, что ничего делать не надо, потому что насилие на экране точно отражает уровень насилия в жизни. С ней спорят. Мне вдруг приходит в голову неожиданный аргумент. В последние годы наши каналы стали ежеквартально, а то и ежемесячно повторять сюжеты о кровавых бандах, разоблаченных еще в брежневские или горбачевские времена. Почему? Да потому, что реального насилия для рейтинга маловато, свежих трупов не хватает, приходится выгребать старые из телевизионных холодильников.
Кто-то пытается обнадежить: руководители нескольких каналов собираются встретиться, чтобы решить задачу совместно. И, скорей всего, примут какую-нибудь декларацию. Авось, поможет. Но люди в зале скучнеют, в начальственные декларации никто давно не верит.
От полной безысходности предлагаю ввести для руководителей канала специальный налог. Черт с ними, пусть на экране будет столько убийств, сколько им нужно для рейтинга. Но каждый вечер руководитель канала будет обязан прочесть с экрана столько лирических стихотворений, сколько покойников он настрогал за день. Придется бедолаге либо срочно учить стихи, либо убирать трупы.
Зал хохочет. А мне бы хотелось, чтобы к предложению отнеслись серьезно. А вдруг оно осуществимо? Слишком часто в жизни, когда не помогает никакая логика, неожиданно спасает анекдот.
В моей машине, национально ориентированном «Жигуленке», нет приемника. Значит, нет и антенны. Но я уж как-нибудь прилажусь — скажем, прицеплю белые ленточки к дворникам. Главное — присоединюсь к акции. Выражу протест.
Полагаю, сегодня несколько миллионов водителей выедут на улицы с белыми ленточками, и выглядеть это будет внушительно. Да еще и митинги пройдут. Да еще и депутаты выскажутся навстречу выборам. Да еще и пресса поддержит. Протест против проклятых «мигалок» должен быть услышан! И в этой сплоченной толпе будет болтаться на ветру и моя ленточка.
Ну, а если по сути — против чего протестую лично я? Лично мне «мигалки» здорово мешают ездить?
Положа руку на сердце — практически не мешают. В Москве три миллиона машин, и сколько бы ни было в столице этих синих блямб, они почти незаметны. Ну, может, раз в неделю противно провопит за спиной мчащаяся мимо стремительная черная торпеда. Даже заметить не успею, кто в ней сидит: президент страны, мэр, врач «скорой помощи» или жулик с центрального рынка. Куда больше меня колышет такая, например, вещь, как возвращение эвакуаторов. Ставить машины негде, стоянки практически не строят, и вся деятельность власти по упорядочению уличного движения сводится к стремлению содрать с бесправного автовладельца побольше минимальных зарплат.
Но если все так, зачем мне на дворнике белая ленточка? Что меня подвигло на протест? Чего требую?
Требую я, прежде всего, вот чего: чтобы выпустили на волю осужденного на четыре года водителя Щербинского. Не место ему в тюрьме. Не за что.
Невероятно жаль даже не столько покойного алтайского губернатора, сколько замечательного артиста Михаила Евдокимова. Какой был классный актер! Какой классный человек! Но — простите, причем тут Щербинский? Не обгонял, не подрезал, не нарушал. На свою беду попался на пути стремительного губернаторского лимузина.
Губернатор — лицо государственное, его должны охранять силовики. Не охраняли. Слишком уж не любили местные чиновники чужого в их среде человека, чтобы заботиться о его безопасности. Смерти ему, конечно, не желали, но лишний раз подловато уязвить, лишив положенной охраны, не преминули. Виновного функционера куда-то передвинули, и даже фамилию его забыли. Но когда гибнет чиновник столь высокого ранга, кто-то должен ответить. Правоохранители продемонстрировали служебное рвение: ответил случайный автовладелец, оказавшийся поблизости. Не будь Щербинского, посадили бы на четыре года дерево, в которое врезался губернаторский лимузин.
