Третий раз я встретил Геннадия спустя еще семь лет. Во французском посольстве. К тому времени он был уже директором крупного столичного банка и одним из спонсоров международной гонки на собачьих упряжках, стартовавшей на днях из Москвы в Петербург. Что там делал я? Был координатором этой гонки, о которой стоит рассказать отдельно.
Он сразу узнал меня и, как только закончилась пресс-конференция, не сворачивая, направился ко мне из президиума. Посол Франции Пьер Морель весьма кстати объявил начало фуршета, и мы осушили за встречу по стаканчику виски. Печально, но Веры на сей раз с нами не было. Во время нашей последней встречи я сказал ей, что в нашем роду не принято разводиться. С тех пор я о ней ничего не слышал… Дай бог ей счастья!
Известно, что все хорошее быстро пролетает. Причем, чем оно лучше, тем быстрее…
Тогда, в ресторане безмятежный ход событий прервала официантка с загадочным лицом:
— Товарищ командир, вас к телефону!
— А где он у вас?
— В варочном цеху. Я вас проведу…
В трубке встревоженный голос старпома:
— Товарищ командир, проверка готовности. Оперативный передал, что если не снимемся через час, будут крупные проблемы. Вплоть до расстрела!
— Отлично! Экстренное приготовление начали?
— Так точно!
— Еду!
— Ну что, Мех, полетели, — обрадовал я командира БЧ-5, сидевшего неподалеку. Кроме него в зале присутствовало еще трое наших офицеров. Все мгновенно рассчитались, распрощались с дамами, а один из них даже успел вызвать такси. Учитывая, что сорокатысячный город обслуживало всего шесть машин, это было несомненным успехом. Проезжая кинотеатр один из нас вышел, чтобы, на всякий случай, крикнуть в зрительном зале: «Подводники на выход!».
Когда топот подводницких сапог затих, зрители привычно вернулись к прерванному занятию. Они прекрасно знали, что лодка в базе всего одна, и больше их никто не потревожит. По крайней мере, в этот сеанс.
Лодка вышла в море ровно через сорок минут после получения сигнала тревоги.
P.S. Все прекрасно понимали, что возвращение в Лиепаю неизбежно, как «крах мирового капитализма», но, когда я сообщил об «историческом» решении командования экипажу, откровенно говоря, мало кто поверил.
«Какая жестокая шутка», — читал я в глазах подчиненных.
— Никаких шуток больше не будет. Служить будем серьезно! Старпом, учебная боевая тревога, подводную лодку экстренно к бою и походу приготовить! Штурман, прокладку в Лиепаю! Кстати, карты, по которым мы сюда пришли, еще остались?
Из отсеков донеслось троекратное «Ура» и все завертелось, как и положено в коллективе, спаянном великой целью…
Запомнилась концовка последнего разговора с ОД базы.
— А вы случайно не сын капитана 1 ранга Апрелева В.П. из училища Фрунзе?
— Сын, а что, привет передать?
— Да нет, пожалуй. Я плохо учился. Хотя, впрочем, передайте! От Тищенко с 3 факультета…
Что я сейчас и делаю. Честное слово, замотался, но лучше позже, чем никогда!..
Следующий длительный «заплыв» в славный город Балтийск придется на апрель-май.
Причем, в ночь на 26 апреля лодка будет стоять на якоре, на внешнем рейде. Весть о чернобыльской аварии (тогда мы еще не знали, что это катастрофа) принес штурман, случайно прослушивавший «Радио Швеции». В ту пору это была популярная станция, которую слушали не столько «диссиденты», предпочитавшие более радикальные «вражьи голоса» типа «Голоса Америки», а скорее поклонники хорошей эстрадной музыки в обрамлении пикантных новостей.
— Товарищ командир, шведы говорят, что у нас что-то ухнуло, а радиоактивное облако движется в их сторону через Калининградскую область.
— Значит, над нами уже прошло. А ну-ка скажите химику, чтобы замерил уровень на мостике, а потом в отсеках.
Больше всех перепугался боцман, когда узнал, что «туча» прошла над кораблем аккурат в его смену. Однако, узнав, что на мостике уровень радиации ниже, чем в моей каюте, заметно повеселел.
— Мало же вам нужно для счастья, господин боцман! — Помню, только и сказал я, вызвав на просоленной и задубевшей от встречных ветров физиономии мичмана легкое подобие румянца…
А пока, лодка стремительно мчалась в Либаву, и моряки судорожно приводили отсеки в божеский вид. «Ночлежный дом», вынужденно организованный на борту вследствие скаредности некоторых балтийских надводников, в самое ближайшее время подлежал закрытию…
— Ну что, злодей, — обратился я к СПСу (шифровальщик, отвечающий, помимо прочего, за порядок в каюте командира), — поменял, наконец, постельное белье? Домой все-таки идем!
Олейников, виновато щурясь, кивнул головой. А ведь еще вчера имел нахальство заявить: «Так вы же, товарищ командир, все равно на лодке не ночуете!»…
— Молодцы, не посрамили честь соединения! Всем благодарность, командир, подать списки на поощрение! — хвалил нас по возвращении начальник политотдела эскадры контр-адмирал В.Ф. Иванов.
— И заместитель — орел, — продолжал адмирал, — не подкачал, обеспечил высокий морально- политический дух и соответствующий облик!
— Будем поощрять! — неизменно сиплым баритоном вторил ему замкомбрига по политчасти капитан 1 ранга Н.А.Рогач, более известный любимой присказкой «Будем расставаться!», предтечей снятия с должности очередного корабельного замполита.
— Значит все шито-крыто, товарищ командир, — радостно прошептал Игорь.
— Ведь можете работать, когда захотите, — нежно прокомментировал я, передавая своего комиссара в объятия начальников «по специальности»…
НОЧНЫЕ ФАНТОМЫ
Комбриг Порфирий Савелич Докин был настоящим моряком, он проводил в стихии не менее 300 дней в году. «Вывозя и натаскивая» молодых командиров подводных лодок, в качестве руководителя торпедных стрельб, учений и т. д. и т. п.
Его командирский реглан был настолько просолен, что хрустел и осыпался, не давая поскользнуться на обледеневшей надстройке офицерам штаба, привычно семенившим «в кильватер». Впрочем, немногочисленные злопыхатели (а у какого приличного человека их нет?) утверждали, что это чистой воды песок, не имеющий к реглану никакого отношения. Да, в описываемый период комбриг был уже не так молод, но кое-кому мог «забить баки» даже в береговых условиях. В лунном свете его внушительная фигура выглядела гранитной глыбой, а то, что зеленоватая шапка когда-то была каракулевой, помнил, вероятно, лишь ее хозяин. Однако расставаться с ней комбриг явно не спешил, поскольку, время от времени, мог в сердцах хлопнуть ею о палубу, а уж если что-то выводило его из себя окончательно и бесповоротно, мог ее и потоптать. Правда, случалось это все реже и реже, поскольку нервы старого моряка, невзирая на царящее вокруг раздолбайство, не расшатывались, как у простых смертных, а становились все железней, подобно знаменитому указательному пальцу, которым он имел обыкновение тыкать в грудь нарушителя корабельных правил.
Слабостей у него практически не было, как и любимчиков. Ко всем комбриг относился ровно и уважительно, до тех пор, конечно, пока они того заслуживали. Особенно он ценил в офицерах верность слову, надежность и порядочность. И вряд ли был в этом оригинален.
Впрочем, и у него были свои причуды. Как закоренелый дизелист-подводник, прослуживший всю жизнь на Балтике, на борту каждой лодки во время приема задачи «Л-2» он непременно задавал один и тот же вопрос, причем, исключительно замполиту:
— Из какой рыбы делают шпроты?
И горе тому, кто не мог ответить!
Для тех, кто не в курсе, сообщаю, что шпроты, они и в Африке шпроты. Впрочем, я их не покупаю по двум причинам. Во-первых, большую часть шпротных консервов производят в Латвии и Эстонии, занимающих откровенно враждебную позицию ко всему русскому, а во-вторых, их ловят на Балтике, воды которой отравлены затопленным химическим оружием.
Другим вопросом, адресованным уже исключительно командиру (и с глазу на глаз) был: «Гостеприимство приготовил?»
