в переулке, — не наше время.
У кинематографистов при съемке дореволюционного города есть заученные приемы: на асфальт кладутся выпуклые резиновые листы, изображающие булыжную мостовую; на углу ставится подслеповатый керосиновый фонарь; на ближайший дом вешается вывеска «Бакалейная торговля (или «трактир») И. И. Епишкина»; по булыжной мостовой мимо фонаря и мимо Епишкина пускается нечесаный бородатый извозчик с обшарпанной пролеткой и с лошадью не крупнее овцы.
Так примерно было и тут. Но не совсем. В соседнем Толмачевском переулке стоял наготове взвод солдат, одетых в буденновскую форму, — значит, фильм из времен гражданской войны. Но вот под светом юпитеров неровно, виляя, проехала извозчичья пролетка, на которой, развалясь, сидели подвыпившие гуляки и дамы, пестро одетые… Нет, это не гражданская война, а чуть позже — начало двадцатых годов, нэп с его первыми ресторанами.
Для пожилых жителей близлежащих переулков интересно было это угадывание времени. Смотря то на одно, то на другое, они подтверждали: «Да, да, так это тогда и было!» Большей частью этим занимались пенсионеры со сквера близ Пятницкой улицы, которые, оставив свои костяшки домино, приходили сюда. Нельзя было не прийти, ибо на всю округу время от времени раздавался властный, мощный — через мегафон — крик режиссера.
— Держите Толмачевский! Держите Лаврушинский! Какой дурак там пустил!
Оказывается, оцепление зазевалось, и из переулка, опережая на четыре десятилетия ход прогресса, вылезла в 1923 год обтекаемая «Волга» или появился человек в узких, сегодняшних брючках.
Да, люди, помнившие, как выглядела Москва лет сорок назад, находили тут — иногда не без спора — именно то, что они помнили. Все, кроме лошади в извозчичьей пролетке. Это было для всех не то! Знал ли об этом режиссер — и «не та» лошадь горькой неправдой лежала у него на сердце, — или же этот самоуверенный, средних лет мужчина считал, что лошади все одинаковые и нечего мудрить… Так или иначе, но перед артистом, который изображал нечесаного горемычного извозчика, стояла в оглоблях не кляча величиной с овцу, а…
Нет, не лошадь и не конь… И даже не, как в старину говорили, «тысячный рысак». Нет, это было нечто интеллигентное, одухотворенное, необыкновенной грации и красоты. Но не той внешней грации и красоты, что бывает у кошек, собак, у молодых даже не породистых лошадей, — нет, это была грация и красота существа мыслящего, умного, получившего какое-то свое высшее образование, знающего себе цену и потому в меру — но без спеси — гордого.
По ходу фильма лошадь должна была по бутафорской булыжной мостовой провозить мимо юпитеров обшарпанную извозчичью пролетку с гуляками и дамами. Но у нее ничего не получилось. Нет, не получилось, хотя помрежи, знающие все — в том числе и как лошадь должна вести себя лошадью, — надрывались, обучая ее этому. Но не получилось. Так, вероятно, не получилось бы у художника (не абстракциониста), пытавшегося покрасить забор.
— Не та лошадь! — твердили свое пенсионеры. — Такая лошадь прежнему извозчику даже во сне не приснилась бы! Даже извозчику-лихачу на дутых шинах… Вы посмотрите на нее! Она, наверно, пять европейских языков знает.
— Кляч теперь и по колхозам не держат, — тихим, но знающим голосом говорил рослый человек из оцепления. — Какой смысл, когда машины есть! Вот, наверное, поэтому и режиссер подходящей для себя лошади не достал.
Ему стали возражать — достать еще можно! — как вдруг старичок с узким лицом и с ясными голубыми глазами, стоявший в том месте оцепления, где лучше всего была видна лошадь, воскликнул:
— Так ведь это же скаковая лошадь! С ипподрома!
В группе пенсионеров кто-то усмехнулся («Подумаешь, открытие! Конечно, скаковая!»), но старичок, найдя глазами кого-то, крикнул через головы, как бы поправляя себя:
— Михаил Афанасьевич! Это Фру-Фру! Помните!
«Анну Каренину» помнил не только знакомец старичка, но кое-кто и еще. Между этими осведомленными произошло какое-то движение, они подошли поближе друг к другу и, как-то особо улыбаясь — бывают такие знающие, объединяющие людей улыбки, — заговорили о Фру-Фру.
…Однако крикливый, беспокойный день заканчивался: темные фургоны перестали трещать; юпитеры потухли; рабочие с кинофабрики складывали стопкой, как блины, резиновые листы «булыжной мостовой»; двое из рабочих, понатужившись, выдернули из тротуара — как кол из тына — бутафорский фонарный столб. Мокрые от пота помрежи, запрокидывая белые бутылки с кефиром, подкрепляли силы, не переставая перебраниваться с кем-то, не переставая отдавать распоряжения. Иногда с белой бутылкой в руках они бросались в гущу какой-то неразберихи, состоящей из людей и увозимой бутафории. Подкрепляли силы и некоторые рабочие: то тоже кефиром, купленным в недалекой молочной лавке, то просто булкой.
А лошадь?
А про Фру-Фру забыли… Утром с ипподрома на съемку ее почтительно привезли на грузовике с огражденными бортами, и она думала, что ей покажут что-нибудь интересное, а ее заставили идти в дурацкой извозчичьей упряжке и волочить за собой какую-то облезлую дрянь на четырех колесах. От этой грубой и непривычной работы она устала, разнервничалась, наслушалась от мучителей-помрежей всяких некрасивых — действительно уж извозчичьих! — слов и теперь только мечтала поскорее вернуться к себе домой, пообедать и забыть все… Но где там! Ее заставили взойти на тот же грузовик с ограждением; казалось, сейчас поедут, но шофер куда-то ушел, и про нее забыли. Мало того, то там, то здесь люди стали что-то жевать — беспардонно жевать, забывая, что у нее, у Фру-Фру, с утра и овсинки во рту не было!
И тут она заметила детей.
И дети заметили ее. Нет, не заметили, а, давно отделясь от общей толпы зрителей, любовались ею. Грузовик с лошадью стоял в стороне, и дети — многие из них видели лошадь только в книжках — обступили машину. Сперва — на расстоянии, потом — поближе, еще поближе…
Лошадь стояла в грузовике высоко, как на пьедестале, надменно подняв красивую, изящную голову и смотря на облако, видневшееся в конце Лаврушинского переулка. А дети смотрели на лошадь. И хотя та была и красива, и надменна, но дети понимали, что это животное, а раз животное — это хорошо было известно по котятам и щенкам, — то для первого знакомства ее надо накормить. И не потому, чтоб подластиться к ней, задобрить, что ли, а потому, что она, может быть, голодна, а сказать об этом не может.
Но что же ей дать? Бежать домой за хлебом? Хотя это и недалеко, но за это время машина с лошадью может уехать. Какая-то девочка в оранжевом плащике подбежала к дереву в скверике и, быстро оглядев нижние ветки, ухватила ту, на которой было меньше пожелтевших осенних листьев. Вернувшись, она боязливо приблизилась к машине и, робея, протянула ветку. Лошадь не то не заметила этой, где-то внизу, ветки,
