которая заключена в произведении, может быть старой, но если она по-своему преломилась в сознании художника, если она своеобразно сочеталась с другими, пусть тоже не новыми мыслями, то все выглядит свежим, небывалым.
Если мы говорим: «Молоток разбивает стекло», — то это не открытие. Ничего нового не даст нам и утверждение: «Молот кует железо». Но из двух трюизмов может возникнуть новая умная, поэтическая мысль:
Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат.
Это уже свое. Может быть, свой взгляд — это и есть талант.
ЧУВСТВО ПРЕКРАСНОГО
…На одном литературном собрании объявили, что N прочтет свой новый рассказ.
Немолодой человек свободно подошел к столу, спокойно уселся, вынул рукопись и, смело взглянув на присутствующих, прочел первую фразу:
«На палубе собралось народу человек двадцать краснофлотцев…»
Несколько слушателей тотчас поднялись и вышли из зала.
Может, то была описка автора, но чувство прекрасного не позволило этим вышедшим спокойно отнестись к тому, что в одной фразе одних и тех же людей именовали и «народом», и «человеками», и «краснофлотцами»…
Конечно, все оставшиеся тоже были не лишены этого чувства, но у них было терпение: может быть, за первой фразой будет лучше. Но, увы, за ней не было лучше…
В ПЛЕНУ
…Нет ничего более противоестественного и странного, чем литература, рожденная литературой. Не живая жизнь питала авторское вдохновение, а жизнь уже отраженная, уже ставшая произведением. Это все равно как если бы натюрморт, на котором был изображен, жареный гусь или знаменитый «Завтрак с ежевичным пирогом» Гедда, мы бы разрезали на кусочки и стали бы жевать промасленный холст.
Говорят, что это происходит от незнания писателями жизни. Это обвинение слишком ходовое, чтобы оно могло быть всегда справедливым. В частности, и здесь: литераторы, предлагающие произведения, порожденные другими произведениями, делают это не потому, что не знают жизни, — они ее могут хорошо знать, — а потому, что блестящие образцы классики (реже — книги второсортной литературы), поразившие их когда-то, полонившие их мысль и чувство, влекли и влекут их до сих пор за собой.
ДОВЕРИЕ
У П. Вершигоры в «Людях с чистой совестью» описывается, как в далекий партизанский район пришел из одного московского издательства «Справочник партизана». Можно представить, с какими трудами и опасностью «Справочник» был доставлен партизанам.
«Перелистывая эту книжицу, — пишет Вершигора, — я нашел сведения, «как готовить котлеты из еловой коры и соус из мха». Конечно, в этой книге было много и хороших сведений, например по подрывному делу, но «соус из мха» отбил охоту верить хотя бы слову, написанному в ней».
Увы, это случается не только со справочной литературой — в неменьшей степени и с художественной. И результат один и тот же: как только в романе, в повести, в рассказе мы дошли до «соуса из мха» и до «еловых котлет» — откладываем книгу. В спектакле — хуже: досиживаем до антракта.
Коварство этого явления именно в том и заключается, что до и после «соуса» может быть прекрасно и великолепно, но вот одна фальшивая подробность, одна фальшивая интонация — и все летит к черту (как в дорогом фарфоре — вдруг трещинка. Тоненькая, с волосок, а все же!..). Автор, его книга лишаются главного из главных — доверия читателя.
О БЛОКНОТЕ
Литератор поехал, как говорится, «на место» — увидел, расспросил, разузнал, записал в блокнот. Вернувшись домой, обдумав все, начинает писать.
Но бывает и так, что он уже находится «на месте», уже живет там.
Будет ли разница — разница для читателя — между произведением, написанным, так сказать, «по блокноту» и написанным «по жизни»? Не будем спешить с приговором: в первом случае будет хуже. Все зависит от опытности литератора, от его умения обращаться и с блокнотом, и с жизнью.
Но, конечно, легче обнаружить свое неумение, работая с блокнотом, ибо есть коварство в подробных, пространных и дотошных записях, обнимающих по данному вопросу все и вся. Тут появляется соблазн как можно больше, как можно полнее перенести блокнотные записи в свое произведение («не пропадать же добру!»). А это ведет к тому, что вместе со сведениями, необходимыми для художественной картины, переносится сюда и немало сведений «просто так» — элементарных, банальных, но которые по простоте душевной, по незнанию литератором истинной сущности предмета кажутся ему значительными, нужными. Происходит открытие уже открытых Америк.
Один добрый человек поучал:
— Дорогой мой, очень тебя прошу: не называй ты Пушкина Александром Сергеевичем, Чехова — Антоном Павловичем и так далее и прочее, ибо этим ты можешь показать свое невежество.
— То есть как?
— Не абсолютное, конечно (тогда бы ты вообще не знал этих имен!), а относительное невежество, когда как раз очень хочется блеснуть элементарными сведениями.
ДАЛЕКО И РЯДОМ
…Можно поехать за тысячу километров, а написать о том, что есть и рядом. Те же люди, те же взаимоотношения, те же конфликты… Только на заднике, как в театре, будут не березки, а горы, или Ледовитый океан, или бескрайняя степь… А те, которые в горах и в степях, — едут к нам, к березкам. Так сказать, «встречные перевозки»…
Вот пьеса одного драматурга. Он ездил далеко, обстоятельно рассматривал это далекое, старательно все записывал, а пьесу написал на тему «Любит — не любит». От всей поездки, от всех наблюдений и записей остался только черный, грозный экскаватор, написанный на заднике.
Видимо, в литературе, как в жизни: за чем-то ехать надо только тогда, когда его нет рядом.
НАЕДИНЕ С КНИГОЙ
…Случается, что, получив пригласительный билет, мы отправляемся на вечер, который, мы наперед знаем, будет скучным и нудным. Но неудобно не пойти — все ведь придут.
Случается, что мы встречаемся, поддерживаем приятельские отношения с людьми, мало для нас интересными. И неудобно иначе — давно ведь знакомы.
Попав на плохую кинокартину, на плохой спектакль, мы обычно досиживаем до конца — как-то неудобно уйти…
Но вот вы берете в руки книгу — роман, повесть, сборник рассказов, — остаетесь с ней наедине, и тотчас всякие «неудобно» отпадают. Все просто: если книга интересная, вы ее читаете, если нет — откладываете. Никакие силы и соображения — внешние или внутренние — не могут заставить вас читать неинтересное. Да и легко, просто оправдаться перед любым гувернером.
— Помилуйте, дорогой! — скажете вы. — Ведь человек, дожив до ста лет, так и не успевает прочесть все интересное для него. Зачем же я буду еще читать то, что бледно, скучно, вяло, что никому не нравится?! Ведь второй жизни мне не дано…
Но
