приеме заключается в том, что умные — действительно умные — люди говорят в жизни, как известно, весьма просто, обыденно. Лишь в легендах, в сказках, когда у этих людей появляются седые и длинные бороды мудрецов, строй их речи меняется. Так то — в сказках…
НАДО ЛИ ПОДНИМАТЬ ШТАНГУ?
Что бы мы сказали про спортсмена, который, подойдя к штанге, вдруг присел бы на нее и стал бы долго и скучно объяснять, что поднимать штангу, в сущности, вовсе и не надо, что это примитивно, элементарно, что вполне достаточно вот так посидеть на ней или в крайнем случае покатать ее по полу? Мы бы, вероятно, сказали, что спортсмен, деликатно выражаясь, не в форме.
Примерно то же самое происходит и с некоторыми литераторами, возражающими против сюжетности, фабульности в литературе.
— Возьмите «Степь» Чехова! — говорят они. — Тут же ничего нет! По степи едет мальчик, и одно его впечатление нанизывается на другое, вот и все! А как интересно!
Да, с какими-то оговорками они правы: сюжета в обычном, мы бы сказали, упрощенном понимании в «Степи» нет. Но о чем это говорит? Да о том, что интерес читателя может держаться не только на остром сюжете, но еще на чем-то другом.
На чем же именно?
Возможно, не все «держатели» известны, но за два можно ручаться:
а) Новизна материала. Не этим ли объясняется наш интерес к книгам, где описываются незнакомая жизнь, незнакомые люди, незнакомая обстановка — путешествия, морские бои, подводное плавание, работа и быт разведчиков, артистов, профессоров, художников и т. д. и т. п.
б) Высокая степень художественной изобразительности, соединенная с правдой жизни, с тонким и глубоким проникновением во внутренний мир героя.
Если мы обратимся к «Степи», то первого компонента — новизна материала — тут нет. И люди и обстановка в повести довольно ординарные. Но вот второе — высокая степень художественной изобразительности — присутствует, так сказать, в высокой степени.
Мы видим, мы ощущаем всех участников этой повести — от старичка отца Христофора до мальчика Тита. Все действующие лица — главные и эпизодические — написаны с такой отменной выразительностью и правдивостью, что мы всему верим — их поведению, их словами, их мыслями, желаниям. Мы не только видим их, но и чувствуем их характеры, словно прожили с ними много лет. Ощущение глубочайшей достоверности не покидает нас и тогда, когда мы переводим взгляд на обстановку, окружающую героев, — сколько тонких, восхитительных живописных подробностей!..
О «Степи» можно говорить долго и много. Лучше вернемся к человеку, присевшему на штангу. Итак, ниспровергатели сюжета абсолютно правы: и внешне бессюжетное произведение может быть интересным, если оно, как мы говорили, высоко по своей художественной выразительности.
— Ну, вот как «Степь»! Как «Степь»! — повторяют ниспровергатели.
Но вся беда заключается в том, что, «как «Степь»… обычно не получается, не выходит!.. Нелегкое это дело! Коварное! Написать подобное просто хорошо, просто живо — это еще мало. Надо — великолепно, почти гениально! Если в другом случае можно на «четыре», то тут только на «пять с плюсом». Чуть ниже, и все пропало — вещь отходит в серую муть вялых, скучных, ненужных творений.
Вот это-то нелюбителями сюжета почему-то и не учитывается…
ЕЩЕ О СЮЖЕТЕ
…Вот опять заговорили о том, что сюжет не так уж и нужен… И опять ссылаются на Флобера, который мечтал написать книгу без сюжета, без содержания — ни о чем. Флобер-то, может быть, и мечтал о подобной книге, но мы-то читатели… Впрочем, одно-единственное такое произведение — да еще флоберовское — читатель не прочь был бы увидеть. Хотя бы из любопытства…
Есть и другая крайность.
Лет 20—25 тому назад в одном заграничном издательстве был объявлен конкурс (о чем сообщалось у нас в «Прожекторе») на литературное произведение, имеющее самый необычайный, самый фантастический сюжет.
В то время в бульварной зарубежной литературе еще слышались отголоски берроузовского «Тарзана», и потому на конкурс поступило много рукописей, где девушки сходили с кораблей на тропические острова и только что беспечно протягивали руку за какой-нибудь незабудкой или ромашкой, как налетали обезьяны и с радостным воплем уводили их в девственные леса…
Были рукописи, описывающие и таинственные изобретения таинственных ученых; и рассказывалось о злодеях, для которых и дно пропасти не было достаточным возмездием; и тысячу первый раз повествовалось о нашествии марсиан и т. д. и т. п.
Но одна рукопись по своему необычайному сюжету, казалось, должна была отстранить всех соперниц и получить премию.
Описывался красивый молодой и одинокий миллионер, который вел загадочную жизнь в своем замке: никуда не выезжал и никого не принимал — год, два, три… Молодой, одинокий — и вдруг такое отшельничество! Все окружающие были ужасно заинтригованы, пока не выяснилось, что миллионер влюбился в… рыбу, беззаботно плавающую в его большом и красивом аквариуме.
К сожалению, объект страсти был выбран этим богатым и изысканным мужчиной несколько неудачно: его возлюбленная со свойственным ей рыбьим темпераментом не могла ответить взаимностью… Миллионер проводил целые дни у аквариума в надежде, что холодная кокетка взглянет на него, улыбнется ему. Он страдал…
Его страдания оказались напрасны: премию получило не это произведение, а другое… Джон и Бетси полюбили друг друга. Родители их были рады этому и способствовали их браку. У счастливых супругов родились дети, которые их любили и которых они любили. Умерли Джон и Бетси в преклонных годах, окруженные взрослыми и честными детьми.
Премированное произведение было напечатано издательством с подзаголовком: «Фантастический роман».
В этом подзаголовке было больше правды, чем иронии: сюжетная свистопляска в подобной литературе дошла до такого предела, что читателя можно было удивить только очень простым, очень будничным и очень неудивительным сюжетом.
Нашей литературе и нашему читателю одинаково чужды и эта безупречно-идиотская история о рыбьем равнодушии, и это буколическое повествование о любящих сердцах. Однако не нужно думать, что наш читатель какой-то особой, нечеловеческой породы, который любит скучные книги! Нет, не любит, и нет надежды, что полюбит.
А как часто мы рассчитываем на это несуществующее свойство. Как часто нам кажется, что достаточно в романе хорошей темы и он дойдет до читательской души без сюжетных механизмов.
От хорошей ли жизни это? От умения, от мастерства? Нет, конечно, от неумения, хотя сами себе мы в этом не признаемся. Придумываем наивнейшие «особые мнения», «свои взгляды», ссылаемся на высокие примеры…
Но какой может быть более высокий пример, чем, скажем, «Анна Каренина», где с первых же страниц читатель оказывается во власти сюжета — во власти разворачивающихся событий! Не один, не два, а три интереса влекут его: как разрешится размолвка Облонского с Долли? Как сложатся отношения между Китти и
