«я увидел», «я встретил» и т. д. придают повествованию невольную достоверность. Это уже, так сказать, не «сочинение», а сама жизнь — ведь сам очевидец, сам участник рассказывает!
А во-вторых, очень легко написать. Рассказывай, не мудрствуя лукаво, — вот и все! Ведь рассказывает не литератор («рассказ художника», «рассказ провинциала», «рассказ садовника», «рассказ ямщика» и т. д. — такие подзаголовки, например, у Чехова), поэтому если что и «не так», то не только это простится читателем, но и будет естественным! Не может, скажем, садовник или ямщик входить во всякие там литературные тонкости, нет, он рассказывает как умеет!..
Так или примерно так рассуждают молодые литераторы, приступая к «рассказу от первого лица». И… ничего не получается.
Да, достоверность есть — «я увидел», «я встретил» какое-то время радуют автора, но тут бросается в глаза другое: такая простота, такая бесцветность повествования, что у молодого литератора, если природа не обделила его чутьем, опускаются руки. Ведь это черт знает что! Какая-то мякина! «Просто-то оно просто, — думает он, — но то, о чем рассказывает мое «первое лицо», не видишь, не чувствуешь. Да еще у этого «лица» дурацкая присказка: «Рассказываю, братцы, как умею, — не обессудьте!» Нет, это не искусство, не литература!»
Так оно на самом деле и есть — не искусство, не литература.
Почему же?
Да потому, что любое классическое произведение «от первого лица», любой подзаголовок, где говорится, что это «рассказ садовника», «рассказ охотника» и так далее, всегда имеет чисто условное значение, ибо всегда тут выступает не «садовник» и не «охотник», а художник слова со всеми присущими ему изобразительными средствами.
Правда, в таком повествовании могут фигурировать какие-то лексические особенности рассказчика (встречающиеся, например у Лескова, реже — у Чехова), может быть какое-то своеобразие в передаче им психологии персонажей, в описании обстановки и т. д., но сила изобразительности, живописности, проникновенности всегда тут — полнокровная, настоящая сила, свойственная истинному художнику слова.
(Из сотни примеров вспомним один из «Дома с мезонином»: «…Во время грозы весь дом дрожал… и было немножко страшно, особенно ночью, когда все десять больших окон вдруг освещались молнией».)
Для чего же тогда эта условность: «рассказ такого-то человека»? Вспомним прежнее «во-первых» — для создания истинности, достоверности рассказываемого. И, во-вторых, как мы сейчас говорили, — иногда для своеобразного колорита повествования (например, «Очарованный странник» Н. Лескова).
Если же не подумать об этом, если простодушно перепоручить «садовнику», «охотнику», «художнику», «провинциалу» и несть им числа что-то рассказывать, то хотя и будет извиняющая присказка: «не обессудьте, братцы, — рассказываю как умею», — то это не извинит, не спасет — читатель обессудит…
«ПОКАТИЛИСЬ» И «ЗАЛИЛИСЬ»
Гете говорил о том, что о человеке можно судить по тому, что именно он находит смешным.
И верно, в жизни нередко бывают неловкие минуты: рассказывает человек что-либо, на его взгляд, очень веселое, очень смешное, а слушатели… не смеются, лишь вежливо улыбаются. Рассказчик смущен, недоволен, но что же делать — с этим надо примириться.
Однако если это случается с человеком, кроме того, еще и тщеславным, то он, чтобы поправить дело, прибавляет в конце: «Уж мы хохотали, хохотали, просто, знаете, надорвались!..» Но разве такое сообщение о чужом веселье что-либо может изменить? А если может, то только — вспомним слова Гете — в худшую сторону.
То же бывает и в книге.
Чувство неловкости за автора охватывает нас, когда мы вдруг у него читаем: «Иван Иванович покатился со смеху», или: «Марья Ивановна залилась смехом», или: «Они помирали со смеха», или: «Стон стоял от смеха» и так далее и прочее.
Почему же мы испытываем неловкость? Да потому, что нам, читателям, никак… не смешно — мы не «покатываемся» и не «заливаемся». И не потому, что мы какие-то хмурые, мрачные неулыбы, а лишь потому, что причина смеха, повод для смеха, на наш взгляд, отсутствуют.
В самом деле, если один из персонажей (в романе, в повести, в рассказе) сказал, например: «Нет, спасибо, чаю я не хочу! Я уже отчаялся!»; или: «Она оттого плачет, что у нее глаза на мокром месте»; или: «Ваш номер восемь — ждите, когда спросим» и так далее, — то подобное «остроумие», о котором в старину говорили: «на копейку — четыре», конечно, не может вызвать улыбки у читателя.
Почему же автор тем не менее заставляет своих героев так бурно реагировать на подобные реплики? Почему они у него «заливаются», «покатываются» и «помирают»? Да потому, что автору в этом месте повествования хочется изобразить веселую сцену (желание, понятно, вполне законное), а сделать этого он еще не умеет и прибегает к наивному: «Уж мы хохотали, хохотали!..»
Прием этот обходится ему очень дорого: герои его глупеют. В самом деле — были умные, тонко чувствующие люди, и вдруг… только пальчик покажи — смеются.
И тут два выхода: а) или не награждать персонажей тонким вкусом, б) или привести реплики, ситуацию действительно комические. Но в последнем случае лучше обойтись без «покатились» и «залились. Смешное, поданное сдержанно, серьезно, приобретает добавочный эффект.
Как известно, есть три разряда рассказчиков смешного; первый разряд, когда смеется только публика; второй — и публика и рассказчик; третий — увы — смеется только рассказчик…
Можно пойти и дальше: установить и четвертый и пятый разряды. Например, весело настроен не только рассказчик, но и его верная, добрая жена, сидящая в публике. И уже крайнее, самое печальное: да, публика смеется, но не по поводу рассказываемого, а над самим рассказчиком…
Вернемся к сценам, где «залились» и «покатились». Не напоминает ли это рассказчиков четвертого и пятого разрядов? Разве легкие на смех персонажи книги не поддерживают автора, как добрая подруга жизни поддерживает своим весельем успех мужа-рассказчика? Не приводят ли эти «покатились» к тому, что мы, читатели, не желая того, начинаем улыбаться не наивному, не смешному остроумию, которое почему-то приводит в раж персонажей книги, а неловкому и неумелому авторскому приему?
ОБЪЯСНЕНИЕ ЛЮБВИ
…Как это ни странно, но к чувству любви, изображаемому в литературе, мы более строги, чем к проявлению его в жизни.
В жизни мы нередко видим, как «он» и «она» — люди, на наш взгляд, совершенно различные, совершенно друг к другу неподходящие, несовместимые, — вдруг «совмещаются» в пары или влюбленных, или супругов. На все недоуменные вопросы о том, что же именно «она» нашла в «нем» или «он» — в «ней», обыкновенно следуют приблизительные, невнятные ответы. Большей же частью комментаторы просто разводят руками: любовь — ничего не поделаешь!
Но попробуйте-ка об этом так невразумительно ответить в художественном произведении! Нет! Тут мы почему-то ждем ясности, мотивированности. И в большей литературе это всегда наличествует.
Мы знаем, почему Наташа Ростова увлеклась Анатолем, почему и за
