кто-то из недовольных, Чебаркуль город маленький, люди этого убийцу помнят. То есть был бы большой, проблем бы не было, и верно — помнят ли в Москве поименно всех маньяков? А тут — может быть, самый страшный эпизод в истории города, и человек, которого боялись и ненавидели, теперь будет увековечен, назван героем, и всем ходить мимо, смотреть. Возмущаться? Ну, допустим, некоторым и поначалу, тут время работает не на недовольных, сменятся времена года, фотография врастет в привычный вид, чувства притупятся, да и нельзя же вечно быть недовольным, а человек все-таки на войне погиб, остальное детали.
К тюремному населению особого предубеждения ни у кого нет, на каждого разбойника приходится десяток или сотня людей плюс-минус случайных, обычных — наркотическая «народная статья», или что-то про бедность, условно, курицу украл и сел. Теперь еще политических без счета, но сейчас речь не о них, их на фронт не отправляют, а кого отправляют, тех война как будто уравнивает — убийца и студент, которого приняли с какими-то граммами, становятся одинаковыми штурмовиками, и если, помня, как недолго живет штурмовик на фронте, предположить, что погибают оба, можно отнестись к их судьбе даже как к (несправедливому, конечно) случаю распределенной смертной казни, которая достается, наверное, большинству из отправленных на фронт, а кому не досталась — считайте это амнистией. О тех вот так амнистированных, кто возвращается живым и довольным к месту преступления, часто пишут в новостях, и может возникнуть иллюзия, что выживают именно самые злодеи (о них просто чаще пишут, о студенте-то что писать), и представьте, если бы тот, который выколол глаза, просто вернулся бы с орденами домой — это же, наверное, было бы хуже, чем мертвая фотография? Ты киваешь, но чувствуешь — что-то не то. Нормой было бы, чтобы Синицын так и сидел в тюрьме, стенда с героями бы не было, потому что не было бы и героев, потому что не было бы и войны. И эта норма уже недостижима — вообще никогда.
А еще: можно же и принять логику такой смертной казни, давайте без ханжества, мир жесток, и Бородай, когда говорил о расходном материале и лишних людях — он же кого-то такого и имел в виду, не конкретно Синицына из Чебаркуля, но типаж. И допустим, государство принимает по поводу таких людей непростое решение, убивает их, попутно решая свои военные задачи. Ну, плохо, но война сама по себе плохо, с этим вообще никто не спорит. Но хотя бы по особо тяжким резонансным, на уровне чиновника, сидящего над наградным листом, чтобы что-то дрогнуло — давайте, мол, сохраним в тайне. Это было бы лицемерием, конечно, и обманом, но если цена честности — такое, ну как назвать, демонстративное унижение тех, кто десять лет назад боялся, или плакал, унижение всего этого Чебаркуля — может, лучше лицемерие?
Об этом легко теоретизировать, потому что в реальности такого выбора нет, наоборот, велик соблазн сказать, что это они ведь нарочно, и у того чиновника с наградным листом, наоборот, радостно загораются глаза, когда он в череде обычных, ничего не значащих имен, видит то самое резонансное и думает — сейчас повесим портрет или лучше мемориальную доску, пусть знают, на чьей мы стороне и как относимся к ним — и к той женщине с выколотыми глазами, и к тем, кто живет в городе. Но ведь нет, чиновник ничего такого не думает, и все получается само, но получается именно так, потому что не может быть иначе, когда в основу буквально всего в государстве поставлено зло. Пусть ему ставят памятник, пусть он нависает над Чебаркулем, именно чтобы все видели, что здесь на самом деле торжествует, ради чего все и ради кого. Все-таки без лицемерия лучше, чиновник прав (хотя, повторим, он об этом и не думал, все само).
И, представляя себе изнасилованную женщину с выколотыми глазами, попробуйте ответить, кто прав в споре Шлосберга с эмигрантами. Они не имеют политического будущего в России — да, очевидно, не имеют, то есть там, где чиновник вешает на доску почета фотографию маньяка, этим людям политически ловить нечего. И вопрос: а это точно плохо? Политическое будущее в России — это заведомое проклятие, и претендовать на него, бороться за него — так себе тактика. Быков об этом Шлосбергу не скажет, но у кого есть приемлемое будущее, у американского профессора или у оставшегося в России яблочника — ответ вообще-то даже слишком очевиден, так что и спорить не о чем.
15 ноября 2024
Директор Пушкинского музея Елизавета Лихачева (которую недавно саму ругали за соучастие в государственной борьбе с памятью, когда со стены ее музея исчезли таблички «Последнего адреса»; сама она, очевидно, действительно не имея к этому отношения, болезненно реагировала на все выпады и, так и не простив обличителей, даже добилась возвращения табличек) закрытие Музея Гулага прокомментировала довольно остроумно — «Говоря словами товарища Сталина, „глупость, граничащая с преступлением“», явный расчет на разрыв шаблона у слушателей — защищать антисталинскую институцию ссылками на самого Сталина, буквально — он бы за закрытие гулаговского музея расстрелял. Самого Сталина Лихачева когда-то, вызвав возмущение сталинистов, сравнивала с Микки Маусом, поэтому оба, вместе с музейным, эпизода можно списать на обычный троллинг, но ведь и троллинг может быть способом переосмысления — Лихачева явно спорит с государственной политикой памяти, не первый год корректирующей отношения со сталинизмом не в пользу его жертв, и новые слова, новый взгляд на проблему в любом случае приобретают ценность хотя бы потому, что все привычные способы возражения, как не раз можно было убедиться (см. опыт «Мемориала»), не действуют ни на государство, ни даже на общественное мнение.
Российская власть действительно прикладывает самые серьезные усилия к тому, чтобы память о советском терроре ушла за пределы поля зрения общества, которому в качестве альфы и омеги коллективной памяти предложена Великая Отечественная война и, в общем, только она. Способ закрытия Музея Гулага — разумеется, временно, и разумеется, по сугубо техническим причинам, пожарная безопасность и только (представьте закрытие по жалобе пожарных — ну, скажем, Большого театра или того же Пушкинского музея; не получается? И явно ведь не потому, что там все огнетушители на месте), — выглядит вполне понятной манифестацией дальнейшего давления на память. К неосталинистским кампаниям власть пока не готова, но последовательно заметать под ковер — ладно музей, но дела о реабилитации пересматривают явно не по противопожарным причинам. Будучи несущей конструкцией
