года в нацистском официозе, газете «Фёлькишер беобахтер»: «За границей со смешанным чувством страха и ужаса нашим людям охотно приписывают жестокость, граничащую с садизмом, бесчеловечность и бессердечие».
СД, которая постоянно вербовала шпионов внутри страны и за границей, уже в начальный период своей деятельности пожирала огромные средства. В 1934 году секретная служба НСДАП израсходовала больше денег, чем вся партия получила в виде членских взносов. Имперская канцелярия Гитлера помогала СД субсидиями из Фонда Адольфа Гитлера, созданного заправилами германской экономики.
Кёльнский банкир и бригадефюрер СС барон Курт фон Шредер, например, был в 1932–1933 годах одним из главных пособников Гитлера. В 1943 году он ведал специальным банковским счетом СС, на который только с января по сентябрь поступили пожертвования в сумме более 1,1 миллиона рейхсмарок. 9,1 процента этой суммы предоставил концерн «Сименс-Шуккерт-верке», 6,8 процента «Дойче банк», по 4,5 процента «Дрезднер банк» и «Коммерцбанк», 3,7 процента фирма «Аугуст Эткер», 2,3 процента компания «Фельтен и Гийом» и 0,4 процента член нацистского государственного совета от Бремена Карл Линдеман[6].
К 1943 году СС превратилась в гигантский гангстерский синдикат. Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру подчинены организации:
— войска СС, то есть сотни тысяч слепо преданных фашизму наемников, которые вместе с гитлеровским вермахтом вторглись в 16 европейских стран;
— главное имперское управление экономики, которое продавало по заниженным ценам военные трофеи СС и получало, в частности, от германской промышленности плату за поставлявшихся войсками СС рабов и за их охрану в концентрационных лагерях;
— главное имперское управление безопасности (РСХА), которое руководило осуществлявшимися СС террором и убийствами, шпионажем и диверсиями.
Вернер Бест с «немецкой обстоятельностью» построил работу главного имперского управления безопасности. Когда чехословацкие участники движения Сопротивления убили в 1942 году Гейдриха, его преемнику Эрнсту Кальтенбруннеру досталась организация, уже приученная осуществлять все важные насильственные акции, которые были необходимы для сохранения нацистского государства. Семь управлений с четко очерченными функциями образовали костяк политической власти нацистского рейха.
Одним из самых больших управлений главного имперского управления безопасности было VI (иностранное) управление — центр шпионажа, диверсий, подрывных действий и экономического разграбления других государств. Кровавые следы событий на озере Топлиц также ведут в VI управление.
ФАЛЬШИВЫЕ ДЕНЕЖНЫЕ ЗНАКИ
— Я? Кто-то дернул меня за рукав, встряхнул за плечи, пытаясь вывести из состояния апатии, и упорно выталкивал из последней шеренги заключенных, построенных на очередную поверку, — рассказывает бывший узник концентрационного лагеря Освенцим Петер Эдель. Меня? Я с трудом повернул голову к своему соседу. Человек, помогавший когда-то оторвать меня от забора из колючей проволоки, через которую был пропущен электрический ток, теперь сам способствовал тому, чтобы мне был уготован мучительный конец. Он подталкивал меня к офицеру, на черной фуражке которого красовалась эмблема эсэсовцев «Мертвая голова».
Но ничего не помогало. Как я ни старался стоять навытяжку перед офицером в черной фуражке, меня шатало, ноги скользили по замерзшей луже. Толстый охранник показывал на меня зажатой в руке свинцовой трубкой. Офицер отстранил охранника и подозвал переводчика из заключенных.
— Профессия? — спросил он.
Как отвечать на этот вопрос по-польски, я уже знал:
— Jestem artysta malarzem.
— Artysta malarz, — повторил переводчик. — Он говорит, что его специальность художник, господин штурмбанфюрер!
— Художник? Смотри-ка! — с оттенком доброжелательности пробурчал штурмбанфюрер. — Спросите его, где он учился, не врет ли?
— Учился? — заикаясь пробормотал я. — Графике и живописи я обучался в Берлине…
— Так вы говорите по-немецки?! — с удивлением проговорил обходительный штурмбанфюрер, подступая ко мне. — Почему же ты не сказал это сразу? Ты немец?
— Я не считаюсь немцем.
— Мне наплевать на это, понял?!
— Так точно! — смущенно ответил я.
— Отлично! — произнес штурмбанфюрер.
Похоже, что он был удовлетворен. Одетой в перчатку правой рукой он высоко поднял мой подбородок, так что я смотрел ему прямо в лицо, которое казалось хитрым и почти приятным, если бы не едва заметная циничная улыбка в глазах и уголках губ. Чего хотел от меня этот высокопоставленный надсмотрщик, в какую западню я еще попаду? Пока что меня спросили лишь, могу ли я нарисовать «более мелкие и красивые буквы», чем те крупные готические, которыми были написаны плакаты «Тишина в блоке», «Снять шапки!» и им подобные.
— Ну, а еще более мелкие, чем здесь? — спросил он, оттягивая свой поясной ремень и указывая на пряжку.
— Конечно, — сказал я послушно…[7]
Эту сцену можно было принять за отрывок из спектакля, если бы не знать, кто, с кем и где говорил. Ведь диалог происходил в концентрационном лагере Освенцим на юге Польши. Его воспроизвел непосредственно участвовавший в беседе немецкий еврей Петер Эдель — боец движения Сопротивления, который был арестован в 1942 году и ко времени вышеупомянутого разговора находился в заключении уже около двух лет. Он настолько исхудал, что походил скорее на скелет, и часто мечтал о смерти как об избавлении. На его глазах мучительной смертью погибли сотни людей, он беспомощно наблюдал, когда в газовую камеру отправляли его жену Эстер. Другим участником диалога был штурмбанфюрер СС из главного имперского управления безопасности, который появился в концлагере Освенцим в 1944 году. Проходя вдоль шеренг заключенных, выстроенных на аппельплаце[8], он некоторых из них подзывал к себе.
Для Петера Эделя, которому в то время исполнился 21 год, это представлялось чем угодно, но отнюдь не спектаклем; ведь вызов кого-либо из шеренги означал в Освенциме либо скорую, либо медленную смерть. Обычно этим занимался разыскиваемый до сих пор «врач» Менгеле. Когда прибывал товарный состав с заключенными, Менгеле находился на платформе вокзала. Если он поворачивал большой палец руки вправо, заключенного тут же отправляли в газовую камеру, влево — сначала на принудительные работы до полного истощения.
Однако все, что произошло затем, было для Петера Эделя и нескольких других заключенных похоже на сон: в Освенцим их привезли в вагонах для скота, а в Берлин отправили в купейном вагоне скорого поезда. Оттуда их путь лежал на север, в Ораниенбаум, маленькое тихое местечко в Бранденбурге, название которого пробуждает сейчас такие же воспоминания, как Дахау близ Мюнхена: ведь в десяти километрах от Ораниенбаума находился концентрационный лагерь Заксенхаузен.
На вывеске, укрепленной над входными воротами, к которым было пристроено здание комендатуры этого огромного треугольника, обнесенного колючей проволокой, большими черными буквами было написано: «Лагерь для арестованных». За комендатурой находился огромный аппельплац, окруженный несколькими рядами бараков.
С 1936 по 1945 год в этих «блоках» и перед ними умерло более ста тысяч человек. Одни были повешены или убиты, другие затоптаны насмерть или под бравурную музыку загнаны в замаскированное под санитарный барак помещение и там умерщвлены
