удивилась, прошла мимо блестящего столика и наклонилась за рюкзаком. Дядя Дима подошел ближе – девушка выпрямилась, в животе засвербело.
– Что такое? – спросила она и словно в замедленном кадре увидела, как его морщинистая, с обгрызенными ногтями и торчащими заусенцами рука потянулась к ее чистой и белой ручке. Он взял ее ладонь, положил поверх ситцевых трусов. Настя почувствовала член и наконец сообразила отдернуть руку.
– Никогда больше так не делай, – сказала она.
– Ну пожалуйста, – жалобно протянул он, – ты такая сладкая.
Настя резко повернула голову в сторону буфета, схватила с незастекленной полки фарфоровую фигурку собаки, замахнулась и со всей мочи ударила дядю Диму в висок.
Старик упал.
Настя схватила рюкзак и выскочила на улицу. Она бежала на автобусную остановку со слезами на глазах: в руках была стопка каких-то бумаг и документов, которые то и дело выпадали и, кружась, опускались на брусчатку. Опоздать было не только обидно и стыдно, но и очень глупо: первый экзамен был по русскому языку, она знала его на отлично, долго готовилась, а тут такое.
Впервые мама Насти приехала в Санкт-Петербург вместе с сестрой и своей мамой посмотреть на газовую колонку. Газовая колонка – большая, белая, с оранжево-синим огнем внутри – всех напугала: агрегат был большой, непредсказуемый и, как предупредил дядя Дима, очень опасный. Если выключить воду раньше, чем газовую колонку, то дом взорвется и погибнут люди.
– И вы тоже, – засмеялся он и похлопал девчонок по щекам.
Тоне было пять, а ее сестре Алене – двенадцать. У Алены были блестящие длинные волосы по пояс, аккуратный вздернутый носик и крепкое, плотное тело. У Тони на висках завивались легкие кудряшки, не в пример сестре она была худой, угловатой и какой-то колючей.
Ближе к ночи, когда мама и дядя по-родственному опрокинули несколько рюмок коньяка, а младшая сестра уснула на диванчике, Алена присела у окна и посмотрела на большую бетонную стену напротив с единственным маленьким окном где-то сбоку.
Этот тесный и мокрый город ей не нравился, хотя завтра ей обещали показать какую-то крепость, музей уродств и памятные для их семьи места.
– Пора спать, – сказала мама и расправила постели.
Дима же устроился прямо на полу между зеленым диваном и пружинистой раскладушкой, на которой тихо посапывала младшенькая Тоня.
Среди ночи Алена почувствовала прикосновение горячих губ ко лбу. Заботливый дядька, склонившийся над ее лицом, шепнул:
– Тише, тише, девочка. Скажи, а можно я тебя потрогаю? – И погладил по руке. – В семье, где люди любят друг друга, все так делают. Я только по руке, честно. Только поглажу. А ты лежи.
Алена осталась лежать, прикрыла глаза и притворилась, что спит, пока любящий дядя наглаживал ее маленькое тело.
Тоня стояла на Стрелке Васильевского острова и курила. В последний раз она была здесь десятилетней девчонкой – восторженной, доверчивой и счастливой. Девчонкой, которая думала, что важнее всего в этой жизни встретить принца. Тоня очень хотела стать красивой, но даже в том малом возрасте казалась юной женщиной. У нее были ярко-красные губы, которые она постоянно кусала и потом руками отдирала засохшую кожу, белые волнистые волосы и неприлично припухшие для детских лет молочные железы. Ей нравилось быть в центре мужского внимания.
В Санкт-Петербург она вернулась из-за квартиры. После неудачного звонка Алене старик позвонил Тоне. Запинаясь и стесняясь, он повторил все то, что сказал другой племяннице, и Тоня, к его удивлению, попросила время на раздумье.
Чувство собственного достоинства боролось в ней с банальной мерзкой жадностью. Она часами переходила из гостиной в кухню, из кухни в прихожую, из прихожей в уборную и вспоминала, как позволяла ему трогать себя за грудь, испытывая омерзение, тошноту и брезгливость. Дядя был так добр и заботлив: два дня водил ее и маму по зеленым садам, ставил свечки за упокой в полуразрушенных церквях и так интересно рассказывал о львах, разевающих пасти на каждом городском углу.
А на третьи сутки стал шептать ей слова о семье и нежности и все повторял:
– У меня такие чудесные племянницы.
Голос его был слегка охрипшим, а вид – плаксивым.
Он благодарил ее за то, что она сделала все, о чем он просил, а она сидела, схватившись за металлическую раму прыгучей раскладушки, и смотрела в пустое пространство перед собой.
И прямо сейчас Тоня снова должна была вернуться в ту комнату: пройти через трамвайные пути, протиснуться между низкими домами, открыть тяжелую входную дверь и подняться наверх.
Он сказал ей вчера перед тем, как она села в самолет:
– Ты только звони в дверь дольше, пожалуйста. Я сейчас плохо слышу.
И ей стало жалко тонкое тело на худеньких ножках, которое вскоре должно разложиться под брошенной на дешевый гроб коричневой землей.
Она ненавидела город, и белые ночи, и маленькие речные пароходики, и влажную одежду, которая в его квартире сохла неделями, – ненавидела и его. Она приехала сюда, чтобы быстрее расправиться с дядькой, продать его комнату и на эти деньги расплатиться с кредитами.
Тоня в тот же вечер после его звонка пролистала несколько объявлений, прикинула возможную стоимость стариковского имущества и даже взгрустнула – было бы честно поделиться наваром с сестрой.
– Понятно, – ответила ей Алена, когда узнала, что Тоня собирается в Санкт-Петербург.
– Посмотрю, как он там.
– От него не убудет, ты же знаешь. Еще нас тобой переживет.
– Ну, – попыталась сохранить спокойный голос Тоня, – и хорошо, пусть переживет.
– Я бы так не сказала. Точнее, я удивлена, что этот старикан так долго держится.
Обе засмеялись.
– Ты же помнишь, как мама говорила: мы, петербуржцы, так просто не сдаемся. Видимо, правда.
– Может, и правда, только наша-то сдалась намного раньше.
– Это да.
– Удачи тебе там. Береги себя.
– Спасибо. Передам дяде от тебя привет!
– Вот уж этого делать совсем необязательно.
– Злая ты, Аленка, стала с годами.
– Взаимно. Не болей.
В университет Настя все-таки опоздала. Она прошла по пустому коридору мимо аудитории, в которой другие подростки, нервно грызя ручки, сдавали экзамен.
– Будет глупо стучаться, – подумала она и дошла до стенда с объявлениями.
Там она зачем-то прочитала объявление о дате и времени следующего экзамена – через три дня была запланирована история – и, плотно сжав губы, вышла из большого здания авиационного университета. Села в автобус и еще долго не могла заставить себя вылезти хоть на какой-нибудь остановке. Идти в злополучную комнату той самой коммунальной квартиры совсем не хотелось, но больше ей идти было некуда. Ближе к вечеру она все-таки спустилась в метро и поехала обратно. Ее одолевали страхи: она боялась увидеть старика мертвым, но еще
