влиться в общество — зашел в не сильно вонючее заведение, заказал миску щей с краюхой черного хлеба. Никогда не понимал этого блюда, особенно в местном, ультрабюджетном исполнении — кусочки жира вперемешку с серой капустой и перемороженной картохой, но сейчас любая горячая пища была за счастье. Второй повод для счастья — никто не обратил на Сему внимания. Либо он грамотно влился в общество, либо всем тут было пофигу, были бы деньги… кстати, о них.
Выборгская сторона была не лучшим местом для промысла — у местных особо нечего изъять, — но и тут попадались подходящие цели. Вот, например…
Мужик лет сорока, в засаленном фартуке поверх рубахи, вывалился из кабака. Пьян был так, что едва стоял на ногах — качался из стороны в сторону, периодически хватаясь за стены. Внимание он привлек тем, что пересчитал денежки, перед тем как ссыпать их в карман на дородном брюхе… ну, то есть деньги точно есть. Сейчас исправим, все равно ведь пропьет — а значит, доброе дело делаем.
«Хорошая цель», — подсказал навык. «Внимание рассеяно, реакция замедлена, физическая форма ниже средней. Рекомендуемый подход: столкновение с отвлечением».
— Ну, раз рекомендуемый…
Семен двинулся наперерез, рассчитывая траекторию так, чтобы оказаться на пути пьянчуги в момент, когда тот будет максимально уязвим. Вот сейчас, когда мужик пытается обойти немалую лужу, не вступив в неё…
Все получилось даже лучше, чем задумывалось — Семен якобы засмотрелся куда-то в сторону, мужик споткнулся об его ногу, оба полетели на землю. Куча возмущённых криков, ругань, попытка подняться — и в процессе всей этой суеты монетки перекочевали из кармана пьянчуги в ладонь попаданца.
— Простите, дядя, не заметил! — заблеял Семен, помогая мужику встать. — Виноват, задумался!
— Пшёл вон, сопляк, — прорычал пьянчуга, отталкивая его. — Под ноги смотри, мразь подзаборная.
— Конечно, конечно, извините, простите…
Семен отступил, сгибаясь в преувеличенно виноватом поклоне. Мужик побрёл дальше, пошатываясь и бормоча проклятия. Пропажу он обнаружит… ну, может через час, когда решит добавить. А может и не обнаружит — просто когда протрезвеет, решит, что пропил всё ещё в кабаке.
Отойдя за угол, Семен проверил добычу. Негусто: и четвертного не наберется. Но на пару дней поесть хватит, даже больше, если не шиковать. Полоска опыта едва шевельнулась — может сотая часть прибавилась. Логично: мелкая кража у беспомощной жертвы — это не подвиг. Система явно оценивала сложность, риск и… что там ещё? Изящество исполнения? Или сложность и риск. Или и то, и другое, и что-то еще.
Шиза по-прежнему молчала.
Это нервировало всё сильнее. Божество-трикстер, которое давало задания, — это было понятно, с этим можно было работать. Но существо с очень сложным характером, которое молча наблюдает, не вмешиваясь? Это как играть в игру, где гейм-мастер затаился и явно что-то планирует. Что-то нехорошее, а ставка — собственная жизнь.
— Ну и черт с тобой, — сказал Семен вслух. — Сам разберусь.
К вечеру он обошёл добрую половину Выборгской стороны, составив приблизительную карту этого депрессивного района. Три главных улицы, сходящихся к нескольким фабричным воротам на площади. Десятки переулков, большинство из которых заканчивались тупиками или грудами мусора. Канал — тот самый, вдоль которой он шёл утром — огибал район с севера, отделяя его от более приличных территорий на том берегу.
И — заброшенные дома. Много заброшенных домов, что само по себе было странным.
Район был бедным, но густонаселённым. Люди жили в бараках по десять-двадцать человек в комнате — судя по разговорам, снимали углы в подвалах, ютились на чердаках. И при этом — целые кварталы стояли пустыми, с заколоченными окнами и провалившимися крышами. Почему?
— Пожар? — предположил Семен, глядя на очередной скелет дома, от которого остались только обгоревшие стены. — Много пожаров?
Но следы огня были не везде. Некоторые дома выглядели просто оставленными. Брошенными в спешке.
Очередная загадка в копилку. Ответ, возможно, найдётся позже. Пока же Семен нашёл себе ночлег — в ночлежку идти пока не рискнул, зато присмотрел относительно целый дом на окраине заброшенного квартала. Крыша почти не протекала, стены держались, а в углу даже сохранилась относительно целая кровать с кучей тряпья, которую при большом воображении можно было назвать одеялом. Главное — место было укромным, невидимым с улицы, с несколькими путями отхода. Всё в полном соответствии с навыками скрытности.
Ужин состоял из куска хлеба и варёных яиц, купленных у уличного торговца. Не пир, но организм уже спасибо сказал и за это. Истощение, конечно, за один день не вылечишь — но хотя бы перестало мутить от голода.
— Итак, — подвёл итог Семен, устраиваясь на тряпках. — Жив, относительно сыт, есть деньги и крыша над головой. По меркам местного общества — почти успех.
Он закрыл глаза.
И провалился в сон.
…свет был мягким, золотистым, пробивающимся сквозь высокие окна с белыми занавесками. Потолок — далеко-далеко, выше, чем в любом доме, который он видел. Лепнина, позолота, хрустальная люстра размером с небольшой дом…
Руки — маленькие, детские — вцепились в подол белого платья. Женщина пахла цветами и чем-то ещё, тёплым и родным. Мама. Это была мама, и он был счастлив, и всё было хорошо…
— Мама, смотри!
Он протянул ладошку. Там должно было что-то быть — что-то важное, что-то, что все умели делать, кроме него. Красное, тёплое, живое. Магия. Дар. То, что делало его настоящим Рыльским.
Ладошка была пустой.
Женщина отвернулась. Белое платье выскользнуло из детских пальцев.
— Мама?
— Ты позор рода.
Голос был холодным. Чужим. Не маминым — хотя говорила именно она, всё ещё стоя спиной, не оборачиваясь.
— Ты пустой. Ты — ничто. Ты не должен был родиться.
— Мама, пожалуйста…
Она ушла. Растворилась в золотом свете, оставив его одного в огромном зале, где потолок вдруг начал давить, а стены — сдвигаться…
— ПОЗОР РОДА!
Голос гремел отовсюду — не мамин, мужской, грубый, — и детские руки сжимались в кулаки, и слёзы текли по щекам, и боль, боль, боль…
Семен дёрнулся и проснулся.
Сердце колотилось как бешеное, рубаха промокла от пота, а во рту стоял привкус крови — прокусил щеку во сне. За окном было темно, системные часы показывали что-то около трёх ночи.
—
