в радость будет, — протопоп тоже взял чашку и добавил: — Хотя… ежели вы снизойдёте до наших забот, то может и перед его превосходительством Фёдором Ларионовичем слово доброе о сем деле замолвите. Одного этого было бы уже для нас большая честь и радость.
— Дорогой Анемподист Антонович, буду с вами откровенен, раз уже и вы такую откровенность проявили, — Жаботинский уселся в кресле поудобнее. — Мужиков на вашу стройку получить очень не просто, здесь вы должны сразу сие уразуметь. Но вот ежели они взбунтуются от работ по машине, поймут, что машина сия есть адское изобретение, да и сами сии… изобретатели сии сами с сатаной сдружились, от которого и получают свои придумки. Вот ежели такое возмущение в народе случится, то может и выйдет это дело прекратить, машину сию перелить на… да хоть и на колокола вот для звонницы вашей, и пойдёт здесь всё своим чередом. Только как же сие может быть до мужика донесено, ежели не от сведущего в таких вопросах кого-то, верно? Не мне же с ними сии беседы проводить, протопоп-то ведь на то и службу свою несёт, дабы распознавать опасные для спасения замыслы человеческие, которые при внимательном рассмотрении от лукавого нашёптывания оказываются, на погибель общую. Да вы и сами сейчас о том же и говорили, машина-то, хоть того же Ползунова машина, она ж от адского пламени раздувается-то.
Анемподист Антонович пожевал губами. Сделал несколько глотков чаю. Потянулся к графину и налил в стопки. Выпили.
— Что же… — протопоп задумчиво кашлянул. — Дело сие довольно непростое для разъяснения мужику, но ежели и бабам показать сию картину, то может оно и даже скорее выйдет правде-то нашей утвердиться. Но ведь насколько мне ведомо, на свою машину у Ивана Ивановича Ползунова самое высокое повеление имеется. Как же так выйдет-то, ведь может оказаться, что хоть и понятно нам о машине сей, а от духовного-то ведомства нет разъяснения прямого, а вот высокое повеление имеется?
— В этом вопросе ничего трудного нет. Ежели такую машину в столице изготовить задумается, то там она под надзором самого высокого государственного ума будет, да и в духовных вопросах там люди сведущие находятся. Потому там в соблазн это ввести мужика не сможет. А здесь же, на таких дальних сибирских окраинах, здесь же это лишь вольницу и бунт посеять может, а посему нет здесь нужды в таком опасном механизме, ибо там он во благо, а здесь только в соблазн и праздность мужицкую пойдёт.
— И то верно, ведь и так можно дело-то сие показать, — Анемподист Антонович провёл ладонью по своей рыжей с проседью бороде. — Только всё же требуется сие изложить отдельным прошением, где и суть дела показать, да так, чтобы разумение такое одобряемо было.
— Ну, в прошении сейчас надобности пока никакой не имеется, а вот проповедью вразумлять необходимо. Только сия проповедь должна осторожно быть, дабы не навредить, а только ради устроения дела и традиционного уклада сохранения слово-то священническое направлялось.
— Тяжкое бремя сия проповедь, тяжкое бремя…
— А разве наше дело здесь, на самых окраинах отечества нашего, разве это уже не бремя тяжкое? — полковник допил чай и поднялся с кресла. — А я про вашу оказию до Фёдора Ларионовича при случае донесу, да уж будьте уверены, откладывать не стану. Мне, ежели по общему разумению, мысли ваши показались понятными как в государственном деле сохранения порядка, так и в деле здешнего устроения власти государевой.
— Что же, мне очень приятно, что мы с вами беседу сию составили, — протопоп тоже поднялся. — А за дело ваше не извольте беспокоиться, молебен на ваше дело будет устроен по самому высокому порядку. На сколько дней молебен желаете осуществлять?
— Да на две недели нынешние достаточно будет.
— Не извольте беспокоиться.
Глава 7
Купец Прокофий Ильич Пуртов имел довольно большой рабочий кабинет. На столе, заваленном какими-то то ли письмами, то ли казёнными бумагами, с краю лежал выцветший исписанный лист. Это было старое письмо, написанное торопливым почерком с трудноразбираемыми буквами. Навскидку можно было прочитать лишь некоторые обрывки фраз:
«Управляющему… завода… стало нам известно об открытии изб пивных… дабы надлежащим образом приписными крестьянами исполнялась повинность… сии пивные избы обнаруживать и закрывать немедля…».
Остальные бумаги закрывала географическая карта с отмеченными красным карандашом кружками некоторых поселений, расположенных на пути к границе Российской Империи с Китаем.
Сейчас в кабинете купца Пуртова царил лёгкий переполох. Сам Прокофий Ильич стоял посреди кабинета, уперев руки в бока и раздувая ноздри от возмущения. Он недавно вернулся из Томска, где провернул одно дельце по устранению своего конкурента. Дельце это было на грани государственного преступления, ведь от слов Пуртова могли случиться перебои с поставками продуктов на один из казённых горных заводов. Вот сейчас жена и выговаривала Прокофию Ильичу за его неосмотрительность, а Пуртову этот выговор решительно не нравился:
— Да что ты, дурная баба, заладила-то, «познают, познают…»! Да чёрта этого загребущего давно пора приструнить было, а то смотри-ка, расповадился здесь дела свои разворачивать! — Пуртов вдарил кулаком в свою широкую ладонь. — Так их и надобно, — повторил, словно успокаивая самого себя.
— Ты смотри, эка тебя несёт до третьего венца! — упёрла руки в массивные бока супруга Пуртова.
Прокофий Ильич немного смутился:
— До третьего не до третьего, лишь бы не до седьмого…
— А ежели познают про твоё участие в сем предприятьи? Чего тогда?
— Да как же они прознают-то? Я ж в Томске с оказией, по делам был. А сам ничего не доносил, только так, кое-кому сообщил между делом, вроде бы по пьяной лавочке рассказал.
— Ох, досообщаешь ты, Прокофий Ильич, досообщаешь на свою голову-то. И на мою тоже! Мне ж как потом быть-то? Ты-то вона как, весь такой из себя, а о жене-то ты подумал, о детках наших? А ежели полицмейстер какой возьмёт тебя в оборот и хрясь! — она подсекла перед собой воздух пухлой ладонью. — И не видали Прокофия Ильича Пуртова, как и не было его!
— Да типун тебе на язык, ведьма ты этакая, что ж ты говоришь такое! Вот как дам тебе посреди глаз, чтоб место своё знала, баба дурная! Будешь знать у меня, как язык распускать! — Пуртов погрозил жене кулаком, но было видно, что сделал он это так, больше
