доктор уселся на табурет в смотровой и вытянул левую ногу.
После той встречи с быком нога снова начала побаливать, и выжимать сцепление было очень непросто.
— Осельтамивир? Что это? — сразу же заинтересовалась Аглая. Да и раскладывающая лекарства Глафира тоже навострила уши.
— Осельтамивир — противовирусный препарат, останавливающий размножение и распространение вируса в организме, — гордо пояснил Иван Павлович. — Относится к группе селективных ингибиторов нейраминидазы вирусов гриппа. Недавно синтезировали из шикимовой кислоты. А биомолекулы получили из китайского бадьяна и рекомбинантной кишечной палочки.
— Противовирусный препарат! — Аглая всплеснула руками. — Ингибитор… Господи! Так это ж можно всех… Всех вылечить, да! И не только легкие формы… Иван Палыч! А почему мы о таком препарате и не слыхали?
— Испытания еще толком не провели, — признался доктор. — Так, попробовали на одной… женщине. Помогло! Выздоровела, и очень быстро!
— Вот видите!
— Но, это же нельзя назвать клиническими испытаниями… А вот сейчас они как раз идут!
— Иван Павлович, а почему вы хинин запретили? — разложив по мензуркам таблетки, поинтересовалась Глафира.
Доктор улыбнулся — все же, в этой девочке он не ошибся: старательная и любопытная!
— Потому, милая, что «испанка» не вызывает пневмонию сама по себе! Больные умирают от вторичной пневмонии, а ее вызывают бактерии. С которыми мы с вами уже начали бороться! Кстати, как насчет карантинных мероприятий?
— Все сделано Иван Павлович! — встав, доложила Аглая. — Помещения обработаны карболкой, первичный осмотр ребят проведен — больных больше не обнаружено. Все их массовые мероприятия запрещены! Что, гм… вызвало определенное недовольство.
— Слышала я, как они там ругались! — Глафира хмыкнула, одернув белый халатик.
— Ничего! — повел плечом Иван Палыч. — Комсомольцы — народ сознательный. Перетерпят! С неделю понаблюдаем за больными… И если дело пойдет хорошо — снимем карантин.
— Я им сказала — две, — заведующая больницей упрямо наклонила голову. Круглое, с высокими скулами лицо ее, покрытое лёгким загаром и россыпью веснушек, выражало озабоченность и тщательно скрываемую тревогу, карие глаза, как всегда, смотрели прямо, без стеснения.
Аглая сильно похорошела за прошедшие годы. Похорошела и повзрослела, уже мало чем напоминая ту наивную деревенскую девочку, которую модный московский хирург Артем встретил еще в 1916-м, очнувшись в теле земского доктора Ивана Павловича Петрова. Много воды с тех пор утекло… и много чего сделано. Стараниями Ивана Павловича — Артема все история страны пошла по несколько иному пути, куда менее кровавому и куда более разумному. Кончилась раньше времени Гражданская война, так еж раньше времени был введен НЭП, приняты «антибюрократические » законы. Примирились с «белыми», царские дочери работали в наркомате иностранных дел, а бывший государь Николай Александрович Романов открывал в Крыму таксомоторный фирму. Кстати, в покупке новеньких «Рено» ему немало поспособствовала младшая дочка — Настя, принцесса Анастасия, ныне представлявшая Советскую Россию в только что созданной Лиге Наций.
— Говорю, две недели карантин, Иван Палыч!
— Ну, две так две. Как сказано — пусть так и будет.
Махнув рукой, доктор вдруг сделал строгое лицо:
— Да! Они там «Санитарный листок» выпустили? О путях распространения вируса, обязательном и частом мытье рук и тщательном соблюдении гигиены.
— Ой! — ахнула Аглая. — Забыла! Глафира, ты…
— Ничего, ничего, — Иван Павлович осадил прытких девчонок. — Я по пути загляну, скажу. Пусть рисуют! Значит, Аглая Федоровна, говоришь, у остальных никаких симптомов?
— Абсолютно! И в семьях тоже больных нет.
— Молодец Анюта, вовремя прибежала… Что ж, посмотрим, что у этих в анамнезе! Лишний халатик для меня найдется?
Аглая неожиданно расхохоталась:
— Да вот же он, Иван Палыч — ваш же! Там же, на гвоздике, и висит. Мне с вами пойти?
— Нет-нет, — надевая халат, возразил доктор. — Не будем ребят пугать. В какой они палате?
— В третьей.
— Что… и мальчики, и девочки вместе?
— Так они ж мелочь еще! А с палатами у нас, сами знаете — туго.
Самый старший в палате был Лешка Глотов, которому недавно исполнилось двенадцать. Худенький, светловолосый, в очках, он сидел на койке и читал вслух какую-то книгу. Судя по всему, интересную — второй мальчик, плотненький кругляш Коля Лихоморов и хрупкая, с косичкою, девочка — Маша Лещенко — слушали его, раскрыв рты.
— Здравствуйте, ребята! — войдя, поздоровался Иван Павлович. — Что читаем?
— «Три мушкетера», — Лешка застенчиво поправил очки.
— Хорошая книга! — добродушно кивнув, доктор присел на табурет, выкрашенный белой «больничной» краской.
— А вы — доктор? — опасливо покосилась Маша. — Уколы делать будете?
— Уколы делать не буду, — Иван Павлович развел руками. — А вот поговорить с вами надо бы. Вижу, чувствуете вы себя уже лучше…
— Да совсем хорошо! — встрепенулся Коля. — Нам бы на выписку…
— Ишь ты, какой быстрый! Сначала пролечиться надо, — пригладив волосы, доктор потер переносицу. — Так, друзья мои. Вспоминаем все ваши похождения за последние три дня. Где были, что делали, с кем встречались… Ну, начнем, хотя бы с тебя!
Иван Палыч указал пальцем на Лешку. Тот отложил книжку:
— Ну, это… военная игра у нас была… здесь же в селе… Спектакль еще ставили… По пьесе Горького «На дне»! Я Ваську Пепла играл… ну, вора… А Маша — Наташу…
— Да спектакль-то давно был! — перебила Машенька. — Уж с неделю как. А третьего дня… Забыл, как в город ездили? На карусели!
— В город? — Иван Палыч резко насторожился. — А ну-ка, давайте, давайте, выкладывайте! Где были, куда ходили? Во всех, как говорится, подробностях. Из взрослых кто с вами ездил?
— Так… со мной они были, — поправив очки, солидно пояснил Леша. — Я ж с «робятами» давно. И в лес, и ночное…
«Робятами» в деревнях именовали подростков, начиная лет с тринадцати-четырнадцати, людей, в принципе, уже самостоятельных, коим можно уже было доверить и некоторые вполне себе взрослые дела. По праздникам их уже сажали за общий с гостями стол, могли и налить стопочку. Все те, кто младше, прозывались презрительно — «скелочь» и никаких прав в семье не имели.
Так вот, Лешка Глотов ужесчитался большим, потому «скелочь» — Колю и Машу — с ним легко отпустили, тем более, что Коля Лихоморов приходился Лешке троюродным братом, а Маша вообще — кузиной.
В городе вся троица отправилось в конкретное место — недавно восстановленный
