плечах, переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться. Увидев нас, немцы подтянулись, собираясь, видимо, потребовать документы, но я их опередил.
— Привет, камрады! Подскажите, где найти магазин с мелочевкой, нам надо носки с трусами прикупить.
— Давно с фронта? — спросил патрульный с ноткой уважения в голосе.
— С фронта — больше месяца, — ответил Валуев. — Из госпиталя вчера выписали. Мы тут ничего толком не знаем.
— Солдатский магазинчик тут неподалеку, буквально за углом, — патрульный махнул рукой, показывая направление. Вы тут… поаккуратней, камрады — некоторые наши… сослуживцы любят подлавливать фронтовиков за нарушение уставного вида формы.
— Спасибо, дружище! — кивнул Валуев. — Учтем!
И мы спокойно удалились в указанном направлении. Выйдя на Кайзерштрассе, я остановился, оглядываясь. При дневном свете улица выглядела еще более «немецкой», чем вчера вечером. Стекла витрин магазинов, многие с вывесками, выполненными готическим шрифтом, были чисто вымыты и заставлены товаром — конечно, не для местных. Из булочной на углу пахло свежим хлебом, и я даже сквозь стекло видел аккуратные ряды буханок и булочек на полках. Людей на очищенных от снега тротуарах было уже довольно много. Немцы — военные и штатские — шли по своим делам, разговаривая, смеясь, попыхивая сигаретами. Местные, как и вчера, жались к стенам, торопились, стараясь не попадаться на глаза.
Нужный нам магазинчик «военторга» действительно оказался совсем рядом. Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик — мелодично, приятно. Внутри магазин оказался небольшим, но очень уютным. Пахло кожей, сукном, столярным клеем и еще чем–то неуловимо довоенным, мирным. Стены были увешаны полками, на которых царил идеальный порядок — рядами стояли картонные коробки с ярлычками. Под стеклом длинного прилавка поблескивали знаки различия. В углу стоял манекен, одетый в полевую форму гауптмана, с планшетом через плечо и биноклем на груди.
Стоящий за прилавком хозяин был стариком лет семидесяти, сухоньким, с идеально прямой спиной и белоснежными усами, какие носили офицеры старой кайзеровской армии. Из–под кустистых бровей на меня смотрели выцветшие голубые глаза. Очки в тонкой металлической оправе сидели на его носу так естественно, словно были частью лица. Увидев посетителей, он отвесил нам легкий поклон, практически — слегка кивнул.
— Доброе утро, герр лейтенант, — поприветствовал он меня, фактически проигнорировав Петю. — Чем могу служить?
— Доброе утро, — ответил я, оглядываясь. — Мне нужна фуражка. А то приехал с фронта в кепи, и здесь, в тылу, чувствую себя белой вороной.
— О, понимаю, герр лейтенант, понимаю, — старик закивал, выходя из–за прилавка. Двигался он медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза оставались живыми и цепкими. — Здесь особое отношение к внешнему виду офицеров — комендант города — большой формалист. Позвольте узнать ваш размер?
— Пятьдесят седьмой, — ответил я. — Или пятьдесят восьмой. Точно не помню.
— Сейчас, сейчас, — старик подошел к полкам, снял несколько коробок, поставил на прилавок. — Прошу, герр лейтенант. Есть обычного образца, есть улучшенные — с более качественным сукном, с шелковой подкладкой. Рекомендую именно такую — и сидеть будет лучше, и носиться дольше.
Он открыл коробку и извлек фуражку. Серо–зеленое сукно тульи, лакированный козырек, темно-зеленый околыш с двумя серебристыми кантами, кокарда с орлом и венком — всё блестело, сияло новизной. Внутри — шелковая подкладка золотистого цвета и кожаный потничек.
— Работа дрезденской фабрики, — с гордостью сказал старик. — Лучшие мастера. До войны я сам ездил туда за товаром. Теперь, конечно, сложнее, но кое–что осталось из старых запасов.
Я примерил фуражку перед зеркалом, висевшим тут же, на стене. Сидела она идеально — плотно, но не давила. Из зеркала на меня смотрел совсем другой человек — не усталый фронтовик, а франтоватый молодой офицер.
— Беру, — сказал я.
— Прекрасный выбор, герр лейтенант, — старик довольно улыбнулся. — С вас восемнадцать рейхсмарок.
Я отсчитал деньги. И тут же, на глазах хозяина магазина, извлек из тульи пружинку и сделал залом. Так носили фуражки танкисты, летчики и пехотинцы–фронтовики.
— О, герр лейтенант недавно с фронта? — с уважением сказал старик. — Я не сразу понял, простите. Я сам в прошлую войну служил, под Верденом, в пехоте. Там такое было… — он покачал головой. — Не приведи господь никому. Берегите себя, герр лейтенант, — сказал он, после небольшой паузы. — Война еще не скоро закончится.
Я промолчал, не зная, что ответить. Старик смотрел на меня, и в его выцветших глазах было что–то такое… человеческое, что ли. Непривычное для немца.
— Спасибо, — ответил я.
— Если вам еще что–то понадобится — заходите! — предложил старик. — Я работаю до самого комендантского часа. Меня зовут Дитрих Книппер.
— Непременно воспользуюсь вашими услугами, герр Книппер! Мне понадобятся еще несколько аксессуаров, — кивнул я и вышел на улицу.
Петя, так и не проронивший ни слова, следом. Мы медленно прошлись по всей Кайзерштрассе, разглядывая дома, запоминая расположение переулков, подворотен, постов. Кафе «Линденалле» находилось почти в самом центре улицы, напротив бывшего Дома культуры комсостава, в котором теперь, судя по огромной яркой вывеске, разместился ресторан и казино «Палас». Кафе занимало первый этаж углового дома с высокими окнами, за которыми виднелись столики, накрытые белыми скатертями, и пальмы в кадках. Над входом — табличка с изображением липовой аллеи, выполненная в стиле модерн, и надпись готическим шрифтом: «Café Lindenallee».
Мы прошли мимо, даже не взглянув на вход, свернули в ближайший переулок, вышли на параллельную улицу, потом снова вернулись на Кайзерштрассе с другой стороны. Неторопливо огляделись. Никто не пялился на нас, в ближайших припаркованных машинах никого не было.
— Либо всё чисто, пионер, либо те, кто могут за нами следить, работают настолько профессионально, что я их не замечаю, — тихонько произнес Валуев.
— В любом случае, делать нечего — надо идти! — ответил я.
— До встречи осталось пять минут. Я зайду в булочную, возьму булочек и кренделей, — сказал я Петя. — Потом в гастроном, куплю чай, сахар, масло, колбасу. Витрины везде чистые, прозрачные, улицу отлично видно. Начнется заварушка — уходи в тот переулок, я прикрою. А если всё будет нормально — встречаемся в табачной лавке на углу Юбилейной.
Ровно в десять я толкнул дверь кафе «Линденалле». Внутри было тепло, пахло настоящим кофе и ароматным табачным дымом. Помещение оказалось довольно большим, с высокими лепными потолками, тяжелыми бархатными портьерами на окнах и множеством столиков, накрытых белоснежными скатертями. У
