стен стояли кожаные диваны, в углах — те самые пальмы в кадках, что я видел с улицы. За стойкой поблескивал лысиной «бариста», шоркая турками в ящике с песком, стоящем на жаровне. Рядом с ним в стеклянных витринах лежали пирожные и бутерброды.
Посетителей было немного. За столиком в центре зала двое офицеров в форме Люфтваффе обсуждали, судя по жестикуляции руками, какой–то воздушный бой. У окна сидел немолодой штатский в дорогом пальто и читал газету «Фёлькишер Беобахтер». А в дальнем углу, спиной к стене и лицом к входу, сидел ОН.
Майор Абвера Вольфганг фон Вондерер.
Первым, что бросилось мне в глаза — черная шелковая повязка. Она закрывала всю среднюю часть лица, крепилась тесемками где–то за ушами и придавала Вондереру сходство то ли со средневековым разбойником, то ли со смертельно больным человеком. Под повязкой угадывалась пустота — провал на месте откушенного носа. Поверх этого лоскута ткани блестели серо–стальные глаза с темными кругами под нижними веками. Майор сидел, изящно откинувшись на спинку стула, и курил длинную турецкую сигарету. На столике перед ним стояла недопитая чашка кофе и пепельница, уже полная окурков. Форменный мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу.
В памяти мелькнула сцена: хрупкая Надежда Васильевна кидается на этого выродка, как выпрямленная пружина и вцепляется зубами ему в нос, а он орет от боли и ужаса, и стреляет ей в бок…
В груди вспыхнул огненный комок ненависти, сравнимый по температуре со звездой. Но я заставил себя замереть и, мысленно досчитав до десяти, выдохнуть. Спокойно. Только спокойно. Это работа.
Я подошел к Вондереру и нагло сел на свободный стул напротив него, бросив фуражку прямо на стол, рядом с его чашкой.
Фон Вондерер поднял на меня глаза. Сначала в них мелькнуло обычное раздражение — какой–то наглый лейтенантишка смеет вот так, без спроса, садиться за столик к старшему по званию. Потом раздражение сменилось недоумением, недоумение — узнаванием. И в этом узнавании я прочитал всё: шок, неверие, ярость, ненависть. Он смотрел на меня, как на призрака, как на ожившего мертвеца, который вдруг явился из могилы, чтобы предъявить счет.
На какое–то бесконечно долгое мгновение Вондерер замер. Рука с сигаретой застыла в воздухе. Глаза с красными прожилками лопнувших сосудов, впились в мое лицо с такой силой, что, казалось, я чувствую их физически — как два буравчика.
— Так ты выжил, щенок… — его голос прозвучал тихо, как шипение змеи. — Я надеялся, что ты сдох в Смоленске.
Внутри меня снова полыхнуло, но я заставил себя улыбнуться. Цинично, нагло, как улыбаются люди, у которых все козыри на руках.
— А в Берлине, говорят, теперь с кофе совсем плохо, — сказал я негромко, отчетливо выговаривая каждое слово пароля. — На бурду из толченых желудей перешли.
Я смотрел, как меняется его лицо. Вернее, та его часть, что была видна над повязкой. Ненависть сменилась удивлением, а потом пониманием, что наглый мальчишка, которого ему хотелось пристукнуть на месте, назвал пароль. Он осознал, что я — связник от его «хозяев». Тот самый человек, которому он теперь должен безоговорочно подчиняться.
Гамма эмоций, промелькнувшая на лице абверовца за какие–то три секунды, доставила мне почти физическое наслаждение. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается мстительная радость. Ну что, гад? Допрыгался? Теперь ты у меня на крючке.
Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, глядя прямо в его глаза, начал тихонько напевать. Ту самую песенку, которую напевал в Смоленске, когда он поймал меня. И которая великолепно подходила к ситуации.
— Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich…
Вондерер побледнел. Я видел, как краска схлынула с его щек, как побелели сжатые в тонкую линию губы. Глаза налились кровью, стали почти красными. Рука с сигаретой дрогнула, и пепел упал на белую скатерть.
— Du hast mich… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Und ich hab' nichts gesagt…
Я допел, улыбнулся еще шире и замер, глядя на него в упор.
В кафе было тихо. Только откуда–то из–за стойки доносилось бульканье кофе в турках, да офицеры Люфтваффе, перебивая друг друга, о чем–то горячо спорили, не повышая, впрочем голоса. Вондерер молчал, сверля меня взглядом. Потом его губы дрогнули, и он процедил сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг заискрил:
— Я сдам тебя. Прямо сейчас. Встану и пойду в СД. Скажу, что ты русский шпион. Тебя повесят, щенок.
Я рассмеялся. Тихо, но весело, словно он рассказал отличную шутку.
— Сдавай, Вольфганг. Иди. Только не забудь рассказать о расписке, которую ты дал на Лубянке. Где собственноручно написал, что обязуешься сотрудничать с советской разведкой. Оригинал остался у моих товарищей, но у меня на руках есть фотокопия. Как думаешь, сколько ты проживешь после того, как твое начальство узнает о предательстве? Они тебя даже судить не станут. Просто отведут в подвал и вышибут мозги. Так что иди. Я подожду.
Вондерер смотрел на меня, и ненависть в его глазах медленно, но неуклонно угасала. Он понимал, что я прав. Что он в ловушке. Что обратного пути нет. Тогда на лице майора застыла обреченность. Глубокая, тяжелая, как свинцовая плита.
— Желудей в Берлине много, — произнес он наконец мертвым, безжизненным голосом слова отзыва. — На всех хватит.
Я кивнул, давая понять, что принял его капитуляцию.
— Поздравляю, милый Вольфганг, — сказал я спокойно, даже ласково. — Ты поступаешь под моё командование. С сегодняшнего дня и до особого распоряжения.
Вондерер дернулся, словно от пощечины. Глаза его снова налились кровью, рука сжалась в кулак. Но он сдержался. Только схватил чашку с кофе и начал пить большими, жадными глотками, давясь и захлебываясь, словно это была не жидкость, а жидкий азот, который мог затушить пожар у него внутри. Допив, он поставил чашку на стол с такой силой, что та чуть не раскололась и глухо спросил:
— Чего ты хочешь?
— Для начала — информацию, — ответил я. — Мне нужны данные обо всех планируемых возглавляемым тобой штабом «Валли–3» контрразведывательных операциях. О карательных акциях. О внедренной агентуре. О планах абвера на весну и лето.
Вондерер молчал очень долго. Так долго, что я уже начал думать — не перегнул ли палку. Но он сломался. Я видел, как сломался. Плечи его опустились, голова чуть
