постучал в деканскую дверь, услышал оттуда приглашение и вошел.
Кабинет был просторным, но света из узких окон ему не хватало: темно-коричневый пол, темного дерева шкафы и массивный стол буквой «т». Во главе — Павел Степанович (имя узнал у ребят), седой крепкий мужчина лет пятидесяти пяти. Перед ним — аккуратная стопка бумаг, чернильница с пером, телефон и графин с водой. За ним — пара окон с открытыми форточками, батарея под ними и пара фикусов в горшках.
За «ножкой», возле декана — незнакомый худой мужик лет сорока, в толстых очках и с тонкими, бледными губами. Костюм маловат, но не настолько, чтобы переезжать в новый. На столе — открытая папка. Мое личное дело. Напротив-слева, в углу, на диванчике за журнальным столиком с пепельницей, сидит полноватый мужчина, закрывший лицо «Советским спортом». Курит «Приму», и, похоже, не собирается обращать на меня внимания.
— Здравствуйте, — тихо поприветствовал я.
Интересно, если я перекрещусь на портреты Ленина и Брежнева над головой декана, меня сразу из института попрут?
— Здравствуйте, Сомин, — вполне радушно поздоровался в ответ декан. — Присаживайтесь, — указал на стул «ножки» напротив очкарика с моим личным делом.
— Спасибо, — я прошелся вдоль заполненных корешками папок и книгами шкафов и опустился на стул.
— Меня Павлом Степановичем зовут, — представился декан. — А это — Александр Борисович Зубов, секретарь нашего комитета ВЛКСМ.
— Сомин Юрий Алексеевич, — представился и я.
— Знаем тебя, Юрий, — холодно заявил «комсомолец». — Хорошо знаем, — он взял со стола карандашик и повел им по строкам моего личного дела. — «В учебе прилежен, учителями характеризуется положительно, рекомендован к поступлению в институт на гуманитарные специальности», — процитировал кусок характеристики и сурово посмотрел мне в глаза. — Вот такого Юрия мы знаем. Думали, что знаем.
— Такой и есть! — попытался подскочить я.
— Сиди, не вставай, — одернул меня Александр Борисович. — Как же «такой и есть», если этот Сомин, — он постучал карандашом по личному делу. — В пьянстве и развратных действиях не замечался, а ты на картошке, говорят, два стакана водки залпом выпил. Это что получается, не доглядели учителя твои? Они же за тебя поручились, — укоризненно покачал головой. — К поступлению рекомендовали, а ты — вот так…
Закусив губы, я смотрел в столешницу и изо всех сил изображал жгучий стыд.
— Зачем пили-то, Сомин? — мягко спросил декан.
— Сам не знаю, Павел Степанович, — признался я столу. — Накатило что-то — картошка, Береть… Даже не помню, где водку взял. Дурь в голову ударила, захотел ребятам показать, как пить умею. Глупость — не водкой гордиться надо, а достижениями. Ужасно стыдно.
— Перед кем стыдно? — вкрадчиво спросил Александр Борисович.
— Перед товарищами, — ответил я. — Перед учителями моими. Они же сами не пили никогда, и в деревне у нас алкоголиков не любили… — я поднял глаза. — Ни капли больше! Никогда больше товарищей не подведу, слово даю!
— Раскаивается, Александр Борисович, — заметил декан.
— На словах-то все раскаиваются, — фыркнул «комсомолец». — Хорош советский педагог — водку стаканами глушит! Этому детей учить собрался?
Я вжал голову в плечи, вернувшись к разглядыванию стола.
— Картошки-то много собрал, соревнование бригаде своей выиграть помог, — напомнил декан. — После двух стаканов-то.
— Отчасти искупил, — согласился Зубов. — Чего молчишь, Юрий? Как исправляться будешь?
— Дисциплиной, учебой и трезвостью! — в этот раз помешать мне встать не успели. — Клянусь никогда более не позорить гордое звание Советского педагога! И в шахматную секцию запишусь!
Декан фыркнул и посмотрел на «газетчика»:
— Слыхал, Иван Сергеич? К тебе Сомин хочет.
— В школе в секцию ходил? — спросил тот, не открываясь от газеты.
— Нет, Иван Сергеевич, — ответил я. — По хозяйству родителям помогал, не мог в секцию ходить. Но со стариками много играл, и в деревне всех кто в секцию ходил обыгрывал.
— Ясно, в следующем году приходи, в этом уже набрали шахматистов, — было мне ответом.
Зубов начал набирать воздуха в грудь для нового раунда, а я выложил козырь:
— В сквере возле театра с Виктором Михайловичем вничью сыграл вчера.
Газета опустилась, и на меня посмотрели темно-зеленые глаза из-под кустистых бровей.
— Шахматы это замечательно, — встрял Зубов. — Но преждевременно!
— Преждевременно! — согласился декан. — Вот что, Сомин, вы теперь у нас на особом счету. Плохом особом счету, — уточнил. — Выношу вам замечание.
Зубов с недовольным лицом закрыл мое личное дело, а декан обратился к газетчику:
— С тем самым Вадимом Михайловичем ничья?
— Не знаю, Павел Степанович, — ответил тот. — Кто еще в сквере был?
Я перечислил.
— Тот, — вздохнул Иван Сергеевич и свернул газету. — Ничья, говоришь?
— Ничья, — уверенно кивнул я.
— Михалыч шахматист серьезный, — удивился декан. — Не врете, Сомин?
— Не вру, Павел Степанович. Не уверен, что снова вничью с ним сыграть смогу — впервые играли, один раз, но ничья была! — горячо заверил я.
— Ну-ка иди сюда, — велел Иван Сергеевич.
Я посмотрел на декана и «комсомольца». Первый кивнул, второй напомнил:
— Посмотрим на твое поведение, Юрий. Запомни — клятва без поступков ничего не стоит!
Взяв мое личное дело, он не глядя на меня покинул кабинет. Не демарш — просто он свою работу сделал.
Я подошел к Ивану Сергеевичу, и, повинуясь его жесту, сел рядом.
— Рассказывай, как играли, — велел он.
Стараясь не применять «современных» терминов вроде «позиционного давления», я рассказал, что помнил.
— Не врешь, — вздохнул Иван Сергеевич. — После занятий в 107-й приходи. До скольки занятия?
Читательский билет придется получать самому. Того стоит.
— До шестнадцати, но у нас собрание еще, Комсомольское.
— Значит после собрания, — закрылся газетой Иван Сергеевич.
— Вот и хорошо, — заявил декан. — Идите на занятия, Сомин, и помните о нашем разговоре.
— Спасибо, Павел Степанович! — подскочил я. — Спасибо за то, что дали возможность исправиться! Клянусь — не подведу!
— Не подводите, — махнул рукой декан, и я вышел из кабинета.
Секретарше я все еще не интересен, поэтому можно спокойно идти в коридор, где возле расписания толпились студенты. Иван Сергеевич, значит. Шахматной секцией рулит. Повезло.
Глава
