суетились в трусах и майках.
— Как отец? — спросил делающий махи ногами Виктор.
— Устает, но бодрячком держится, — честно ответил я, направляясь к мешку мимо достающего из тумбочки зубную щетку Марата. — Доброе утро.
— Доброе утро, — нестройно пожелали они мне.
Костя спрыгнул с кровати и присоединился к гимнастике Виктора, рыжий ушел умываться.
— Привет из деревни привез. Кто картошку на драники тереть подпишется?
— Я! — отозвался отжимающийся Костя.
— Я! — вторил приседающий Виктор.
Я достал большую эмалированную миску с примотанной полотенцем крышкой, поставил на кровать, развязал узелок. Творог.
— Скоропорт! Нужно утилизировать, — показал гимнастам и поставил на стол. — С этим! — развернул новые подштанники, в которые была завернута банка сметаны. — Это как всегда, — размотал газетный свиток с куском сала в килограмм. — Половину себе в закрома забираю, — положил на стол. — Мало ли, неурожай.
Вошедший рыжий послушал наш смех пару секунд и спросил:
— Чего ржете без меня?
— Не закипело? — спросил я в ответ, поставив на стол маленькую кастрюльку с яйцами и запиской на уголке газеты — «сырые».
— Не, и не собирается пока — газ слабый, — авторитетно заявил он.
— Будешь картошку со всеми на драники тереть? — спросил Виктор.
— Буду, — без энтузиазма кивнул рыжий.
— Это потом, а пока давайте творог смолотим пока чайник не закипел, — оптимизировал я.
Мне в деканат еще идти.
Во время чаепития на кухне («девчонки, молоко надо помочь выпить — скиснет») царила напряженная атмосфера и не было Нади. «Доброе утро» — «Приятного аппетита», а дальше один лишь звон кружек о бидон и стук ножом по разделочной доске. Допив чай, я сполоснул кружку, убрал в шкаф и махнул рукой:
— В деканат пошел!
— Крепись! — пожелал мне вслед Марат.
— Держись! — Ирина.
— Не робей! — Виктор.
— Виноватым притворяйся! — Марина.
— Ты чего ритм сломала? — возмутилась Люда. — Я тако-о-ое уже приготовила!
Быстро переодевшись в рубаху и костюм, я на ходу завязывая галстук без спешки пошел на улицу, сработав на вахте на опережение:
— Не пью, теть Клав.
— И не пей, — невозмутимо буркнула она, не отрываясь от последнего рукава свитера.
Остановившись, я оперся на стойку и понизил голос:
— Это, теть Клав…
— Ну че тебе? — подняла она на меня глаза.
— Отца ждал — встретил двух пожилых дам. Сказали — по понедельникам молоко по семнадцать бывает, — доверительно поведал я. — Может вам, или баб Вале, — техничке. — Или Эльвире Сановне, — медсестре. — Надо? Утрешнее.
— «Утрешнее», — хохотнула вахтерша. — Ты же филолог, Сомин!
Я с улыбкой развел руками.
— Это того что ты утром наливал? — облизнувшись, уточнила она.
— Такого. С нашей коровы.
— Ну-ка сгинь в деканат, рожа спекулянтская! — фыркнув, махнула на меня рукой.
Покосившись на часы — успеваю с запасом в двадцать минут — я «сгинул» и не спеша вышел на крыльцо второй раз за утро. Тепла на улице не прибавилось, зато добавилось красок и звуков — проснувшийся город тарахтел моторами, вел сотни тысяч разговоров, стучал ложками о тарелки, свистел чайниками и вообще готовился к новой рабочей неделе.
У остановки зевающие и не очень граждане ждали троллейбус, запоздавшие мамы и папы спешили отвести детей в детские сады и школы. Поулыбавшись по пути портфелям, бантикам и курточкам, я свернул на улицу Мира. Здесь людей было чуть больше, а на перекрестке пришлось пропустить наполовину пустой трамвай. Если сейчас пойти налево, я попаду к скверу у театра Пушкина, но сейчас мне направо — к главному корпусу института, бывшей дореволюционной женской гимназии. Двухэтажное здание темного кирпича, с круглыми окошками чердака и узкими окнами. Открыв скрипнувшую старую дверь за отполированную поколениями студентов ручку, я вошел в темный после улицы коридорчик. Пара шагов, еще дверь — фойе.
— Ты чего так рано? — спросила тетенька-вахтерша, отличающаяся от своей общажной коллеги худобой и вытянутым, острым, строгим лицом с очками с подвязанными шнурком дужками.
— Доброе утро. В деканат вызвали, — признался я.
— Студенческий, — затребовала она.
Я показал.
— А, пьяница картофельный, — потеряла интерес вахтерша. — Туда, на второй, — указала на левое крыло.
— Спасибо, — пошел я в указанном направлении.
Потертая, скрипучая лестница привела меня в не менее скрипучий коридор второго этажа. Аккуратно, как это в тишине всегда и бывает, я сначала сходил посмотреть на таблички «тупика» с окном на четыре двери, а не найдя искомого двинулся вглубь здания, разглядывая плакаты гражданской обороны на стенах. Этот — помню, а этот — нет. Не прошел проверку временем, значит. А вот этот и в XXI веке кое-где висел еще — форма сменилась, а содержание, к сожалению, нет.
Дверь с табличкой «Деканат» появилась как-то неожиданно. Машинально вздрогнув, я пригладил ладонью волосы и, не давая себе замяться, легонько постучал, следом заглянув внутрь:
— Можно?
— Нельзя, — не отвлекаясь от стрекочущей печатной машинки, буркнула средней комплекции дама лет тридцати из-за секретарского стола.
Глянув на часы на стене справа от нее — без двадцати восемь — я тихо закрыл дверь и нацелился на старенькую скамейку напротив. О, расписание справа от двери висит! Вчера — Витя говорил — еще не было, поток пока только аудиторию и название первой пары знает. Перепишу-ка себе, а то потом в общей толкучке придется. Хорошо, что у Юры есть дневник школьного образца — в институте он тоже полезен. Заполнять наперед пока не буду — начало учебного года, расписание еще не раз перетасовать успеют.
Опустившись на лавочку, я пристроил рядом свой портфель — в общагу до занятий вернуться уже не успею — и принялся ждать. Ближе к восьми начала часто хлопать дверь на первом этаже, и вскоре ее звук растворился в топоте, голосах и других дверях. Без двух минут восемь с лестницы в «мой» коридор понесло табаком, а из-за двери донеслось негромкое — ибо кому надо, тот услышит! — «Входите».
Пригладив волосы еще раз, я оставил портфель в коридоре, и, заранее последовав совету Марины, начал изображать вину с робкого стука и осторожного заглядывания внутрь.
— К Павлу Степановичу, — кивнула на дверь справа от себя продолжающая трещать машинкой секретарша.
— Спасибо, — поблагодарил я ее, прошелся,
